Новости

По словам свидетелей задержания, активиста посадили в полицейскую машину и увезли в ОВД Дзержинского района.

По предварительной информации, площадь пожара превысила 400 квадратных метров.

Плакат у участников марша изъяли сотрудники полиции.

Несмотря на случившееся, Касьянов продолжил участие в памятном мероприятии.

Сообщение о возгорании автомобиля поступило на пульт экстренных служб в 05:53 с улицы Буксирной.

Чп произошло минувшей ночью в доме по улице Голованова.

Из-за аварии на энергосетях электричество в домах пропало в ночь на 26 февраля.

С 27 февраля за проезд придется платить 25 рублей.

Спортивный объект осмотрел глава Минспорта РФ.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Сергей Соловьев: «Я выгнал Цоя первым»

07.07.2015
Фильмы Сергея Соловьева «Сто дней после детства» и «Спасатель» заставили говорить о том, что в наше кино пришел самобытный мастер со своим особым почерком, мыслящий человек, которому есть что сказать зрителям.

Фильмы Сергея Соловьева «Сто дней после детства» и «Спасатель» заставили говорить о том, что в наше кино пришел самобытный мастер со своим особым почерком, мыслящий человек, которому есть что сказать зрителям.

Его картины разительно отличались от типичных советских фильмов для подростков - не упрощали жизнь до пионерско-комсомольских лозунгов, и герои не были сошедшими с плаката плоскими двухмерными фигурами. А вышедший в разгар перестройки фильм «Асса» с песней Виктора Цоя «Мы хотим перемен» стал «буревестником революции», потрясая самые основы отжившего свой век общественного строя.

Мастер в свои семьдесят все так же бодр и энергичен, и не всегда понятно: шутит или говорит всерьез. Знаменитый режиссер поделился с нами удивительными историями из жизни.

Однажды меня выгнали с телевидения, и я стал думать: а на что есть-пить, на что жить, что дальше? И пришла в голову мысль: а не зафигачить ли мне халтуру про пионеров, про лагерь? Зверскую, нечеловеческую, бесстыдную халтуру? И все для того, чтобы мне вернули и пропуск, и доброе имя. Таким образом и началась история моей картины «Сто дней после детства».

Мы живем в такой стране, где довольно «страстные» отношения власти с искусством. То меня выгоняли, а потом, когда я снял это кино, стали давать премии! Причем беспрерывно: я получил премию Московского комсомола, Государственную премию и другие… Кстати, мы в один день получали Государственную премию СССР с Эльдаром Александровичем Рязановым, он за «Иронию судьбы», а я - за свою халтуру пионерскую. И я до сих пор удивлен: почему мне не дали Нобелевскую?! Но все равно моя халтура сыграла достаточно серьезную роль в моей судьбе _ и художественно, и человечески.

Одна из самых важных для меня картин - это «Спасатель». На меня в плане творчества иногда нападает так называемый маниакально-депрессивный психоз. И «Спасателя» я начал обдумывать на втором курсе ВГИКа, а снял через двадцать пять лет. Я завидую людям, которые могут сказать: «Я хочу в своей следующей картине поднять такую-то проблему…». Ни разу в жизни мне такого в голову не приходило, что путем экранной работы я хочу обсудить какую-то проблему. Но некоторые маниакальные картинки меня посещают. Вот и обдумывание «Спасателя» началось так: я поехал осенью на песчаный пляж и валялся прямо в одежде на песке. И вдруг вижу девушку в белом китайском плаще.

По-моему, она еще была в туфлях. И она зашла в воду и долго-долго шла в этой воде, полы ее длинного плаща уже слегка начали плыть... Эта картина меня поразила! И я стал размышлять, куда же можно ее пристроить. И это стало меня мучить. А в это время в нашем кино был один удивительнейший человек - Геннадий Шпаликов. Мы были почти ровесниками, он немного старше. Но он в отличие от меня был гением успеха и удачи. На третьем курсе он снял «Заставу Ильича», потом с ходу написал песню «А я иду, шагаю по Москве». И для меня познакомиться с ним было совершенно невозможно. Это все равно что познакомиться с Пушкиным. Почему? Потому что все мои знакомые и я снимали картины, а вот Гена не просто снимал картины, он создавал воздух, в котором происходит нечто настоящее!

Он понимал, что не в картинах счастье. И до сих пор его работы - самое живое, что есть в советском кино.

Однажды в буфете ВГИКа у кого-то произошло что-то с мозгами. Объявили, что с двенадцати часов дня можно торговать пивом. Это было трагическое решение, потому что почти прекратилось посещение лекций по марксизму-ленинизму, все сидели в буфете и пили пиво. И Шпаликов тоже на это «повелся». И как-то я подсел к его столику, а Шпаликов сидел такой мрачный, в плаще. Я говорю: «Гена, я бы очень мечтал, я бы очень хотел… - два слова связать не мог - ну прямо разговор с Пушкиным! И начинаю свой рассказ: «Вот, видел девушку, полы плаща…». В общем, кое-как рассказал. Он посмотрел на меня с сожалением и ответил: «Старик, это абсолютно безнадежная хреновина.

Потому что все должно быть по-другому. Девушка должна купить резиновую лодку, надуть ее - пыш-пыш-пыш. А еще у девушки должен быть в кармане вот такой величины гвоздь! Дальше она должна отплыть, воткнуть гвоздь в лодку, лодка сделает «п-ш-ш-ш» - и утонет…». И я сказал: «Гена, ты гений!» Но Гена был чудовищем! Он мне писал сценарий к «Спасателю» лет пять. Все это время мы перезванивались и должны были встречаться, обсуждая новые повороты сценария. За эти пять лет странно, что я не потерял печень - мы выпили все, что только можно было выпить. И он говорил: «Я пишу-пишу!» И действительно - приносил страницы, я заглядывал туда. Да, это было похоже на сценарий: «Она сидела у окна…»

А оказывается, к сценарию это никакого отношения не имело - он писал роман. Он его закончил, пришел ко мне. Я говорю, ты мне сценарий обещал. А он отвечает: «Старик, это очень сильный роман. Думаю, будет правильно, если мы пошлем его на Нобелевскую премию». И мы с ним пошли на Центральный телеграф, он вытащил из ботинок шнурки, мы перевязали ими страницы и отправили. Ответ, правда, не пришел. Потом он пошел к Твардовскому, тот прочитал роман и сказал, что его нельзя печатать никогда и ни при каких обстоятельствах. Но аванс дал. Мы его пропили…

Один из моих казахских студентов, Рашид Нугманов _ очень интеллигентный и умный человек - однажды подошел ко мне и сказал: «Я хочу курсовую работу снимать в Питере». Я у него спрашиваю: «Почему именно в Питере? Никто туда не едет, а ты хочешь». «Там в одном подвале есть кореец, который топит котлы - кидает уголек в печку, потом бросает лопату, берет гитару и очень красиво поет». Я ему посоветовал пройтись по московским подвалам, мол, в каждом третьем сидит такой же кореец, который делает так же.

А Рашид говорит, что этот кореец - другой, хороший: его зовут Виктор Цой… Прошло немного времени - и Рашид привез Цоя в Москву. Для одной из картин мне нужна была группа, которая бы у меня играла. И я попросил Рашида помочь мне с поиском такой. А он мне сказал, что привезет «Кино». Я сказал, что мне все равно, но нужны ребята, умеющие играть. Он привел их, они пришли в мой кабинет.

«Ребята, - говорю я им, - вы простите меня, я в этом ничего не понимаю - не подумайте плохо, если я попрошу кого-то уйти… Это нужно только для картины!» Первым человеком, которого я выгнал, был Цой. Я его попросил подождать в коридоре. И надо было видеть его взгляд: я думал, он меня зарежет! А мне говорят: «Как вы могли выгнать Цоя?» Я защищался: «Ну, Цой - и что? Да в Корее каждый второй - Цой, там просто других фамилий нет». А мне: «Вы не понимаете! Это Цой!» И я еще долго не понимал. И уже потом стал слушать его альбом и до меня начало доходить некоторые песни, которые я знал давным-давно…

Как-то так складывалось, что как только я начинал что-то соображать, меня сопровождала музыка - на всех этапах соображения. Например, Окуджава - иногда кажется, что всем хорошим и добрым я обязан именно ему. Еще я был в очень хороших, приятельских отношениях с Володей Высоцким. Он - просто грандиозная фигура! И с Борей Гребенщиковым дружу - он просто феноменально талантлив! Что интересно: мы с ним очень дружим, но можем не видеться годами. Но он знает, что я есть, а я знаю, что он есть. И до каких-то пор этого достаточно.

Каждую свою картину воспринимаю как путешествие в другую жизнь. Всех своих студентов прошу не думать так: «Я сейчас покажу им, зрителям, что-то такое, что им понравится». Такой подход уродует душу, разрушает ее. Нельзя разговаривать с людьми с желанием им понравиться! Нужно либо просто по-человечески с ними разговаривать, либо не разговаривать вообще! А еще я никогда не провожу никаких кастингов. Я не понимаю - зачем они?

Отсутствие кастинга для меня - это наличие желания прийти в свою новую жизнь с новыми впечатлениями и новыми людьми. Ну, вот позову актрису - да, мол, она симпатичная. А она может кошечку сыграть? Может ли мяукнуть, если кошечка замерзла? Она способная - как она мяукает! А гавкнуть может? Может... Но я вам гарантирую: Таня Друбич, например, не может ни гавкать, ни мяукать. И не берется. И я не просил ее этого делать. Потому что не в этом счастье.

Главное - чтобы в кадре была красивая женщина и хороший человек. Таня такая… Сначала ни малейшего намерения снимать Друбич в фильме «Сто дней после детства» у меня не было. Наоборот - я сопротивлялся этому, как мог. Вот не хотелось - и все! А потом это как-то само по себе получилось. Поверьте, именно так - само по себе. Таня красивая, талантливая - и вот она уже снимается в «Ста днях после детства», в «тысячах днях после детства», в «трех тысячах днях после детства». И каждый раз не могу сказать, что какая-то инфернальная энергия преданности мной двигала, когда я утверждал ее на роль. Нет! Просто я каждый раз думал, что вот Таня - нормальный человек, актриса… Зато когда у меня спрашивают: «Это ваша муза?», я отвечаю: «Да, это моя муза!».

ИА «Столица»

Комментарии
Комментариев пока нет