Новости

Дипломат скончался накануне своего 65-летия.

74-летнего пермяка подозревают в совращении школьницы.

31-летний Вадим Магамуров погиб в минувший четверг, 16 февраля.

Местный житель вступал с детьми в интимную переписку, после чего завлекал школьников к себе домой.

Переговоры Министерства строительства Пермского края с потенциальным инвестором замершего проекта прошли накануне.

По данным Минобороны, еще двое военнослужащих получили ранения.

Местный житель заметил пожар в доме у соседей и поспешил на помощь.

Уральские мужчины придерживаются творческого подхода в решении мобильных вопросов.

Есть и «зеленый подарок»: область выделила средства на завершение строительства очистных сооружений.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

«У великих все написано, умейте только прочесть»

16.04.2009
У Александра Филиппенко — премьера под названием «Триумф художественного вкуса». В Москве ее почти никто не видел, но в начале апреля сыграны представления в Новоуральске и Екатеринбурге. MediaЗавод.ру побеседовал с актером после свердловского концерта.

У Александра Филиппенко — премьера под названием «Триумф художественного вкуса». В Москве ее почти никто не видел, но в начале апреля сыграны представления в Новоуральске и Екатеринбурге, далее артисты отправились в Новосибирск, Томск, Кемерово. MediaЗавод.ру побеседовал с актером после свердловского концерта.

— Почему именно эти тексты и эта музыка сошлись в одной программе?

— Так душе захотелось. Получилось, что мы с Алексеем Уткиным, руководителем ансамбля солистов «Эрмитаж», одну ноту дуэтом вывели. Главная тема, конечно, человек — он и мир. Даже не помню, как родилась эта идея. В свое время я увлекался «импрессионизмом буквы». С литературно-музыкальных композиций начинал в 1959 году, на физтехе потом занимался этим, когда выезжали на целину: квартет наш пел, я читал стихи. Так что сейчас все было знакомо. И я много в юности ходил в консерваторию, и что-то в душе возникало. А сейчас я достал из сундука любимые стихи, в первую очередь Юрия Левитанского, и подумал: если людей, живущих богатой внутренней жизнью, подтолкнуть этими стихами в сочетании с живой музыкой к размышлениям, им будет о чем подумать. Потом подобрал других поэтов, потом возник рассказ Зощенко «Счастье». И все сложилось!

— Ваши работы в театре, в кино — это, безусловно, творческий труд. А как вы оцениваете свое участие, например, в сериале «Бедная Настя»?

— Хотелось узнать, как это — сниматься в классической мыльной опере, когда съемка с трех камер. После сериала сниматься в обычном кино было как перелет на другую планету. Кстати, видел в интернете бурные обсуждения моего персонажа в «Бедной Насте»: какой негодяй, какой противный! Но ведь у него восемь детей, он «попал», ему надо как-то выкручиваться: я его понимал и по-своему оправдывал.

— Что в ближайшее время собираетесь сыграть?

— Главное — не что ты хочешь сыграть, а чтобы режиссер тебя в какой-то роли увидел и сказал: «Хочу, чтобы ты это сыграл». Так было, например, с Алексеем Германом. Он помнил нас с Семеном Фарадой по студенческому театру. Герман мне сказал: «Александр, я знаю, вы играли и Смерть, и Кощея Бессмертного, а я хочу предложить вам иную роль». Пробовался я, между прочим, на главную роль. А потом Герман позвонил: «Хочу, чтобы вы были в нашей команде». А я же актер вахтанговской школы «представления», и вдруг мне надо сыграть, при этом как бы ничего не играя. Очень было интересно! Когда Сергей Юрский позвонил и сказал, что хочет меня занять в своем проекте «Предбанник», я тут же ответил: «Да!» А минувшим летом Гафт нам с Романом Виктюком прочитал свою пьесу в стихах, и я сразу сказал: «Валентин, хочу тебе помогать». Чуть позже Виктюк мне позвонил: «Я придумал, как это сделать, и хочу, чтобы вы были с нами».

Только закончились репетиции в «Современнике»: Андрей Кочаловский затевает «Дядю Ваню» Чехова. Актер должен понимать свое место в формуле, и Кончаловский свою формулу рассказал. Он сбивает стереотипы с чеховских образов. Я буду играть профессора Серебрякова.

— А в кино что нового?

— Пока ничего. Чуть не совершил ошибку — предлагали сыграть Хрущева в документальной драме об истории со сбитым американским летчиком Пауэрсом. Сейчас все уверены, что смогут снять докудраму, быстренько смонтировать… Но сценарии совершенно беспомощные. Я прочитал и отказался. У нашей зависимой актерской профессии есть важнейшее время от утреннего звонка до вечера: надо успеть прочитать сценарий и принять решение. И вечером… Либо «Ох, извините, я забыл, я занят, к сожалению, никак не смогу, но вы звоните, если что-то будет, я всегда с удовольствием…». Либо я подписываюсь на эту роль и уж тогда должен выложиться полностью.

— Но в «Брежневе» Сергея Снежкина вы снялись, и получилось, по-моему, убедительно…

— Самое забавное, что никто меня не приглашал, друзья сказали: «Саша, затевается интересный проект, приезжай!» Когда меня утвердили, и я приехал на съемки, Шакуров мне сразу сказал: «Следи за Снежкиным, он хорошо показывает». И я старался воплотить в своей роли эти замечательные режиссерские показы.

— Как вам уральская публика?

— Когда наши студенческие спектакли принимал партком МГУ, Тамара Ивановна, наша заведующая клубом, уезжала на Ленинские горы, а мы, затаив дыхание, ждали. Она приезжала, выдерживала паузу и говорила: «Ну, что… Осадок хороший». Так вот, мы очень волновались, но «осадок хороший» — в паузах была замечательная тишина, екатеринбуржцы нас прекрасно слушали. Спасибо!

— На днях несколько премий «Ника», в том числе как лучшему фильму, отдали мюзиклу Валерия Тодоровского «Стиляги». А стиляги — это же ваша тема, ваш знаменитой монолог про Козла на саксе! Вы наверняка посмотрели фильм Тодоровского…

— Нет, не видел.

— А почему, как думаете, сейчас такой интерес к стилягам?

— Валерий Тодоровский сказал сразу, что фильм — его ощущение пятидесятых годов, ничего общего с реальными стилягами не имеющее. В начале 80-х я много играл монолог по мотивам пьесы Виктора Славкина «Взрослая дочь молодого человека» (его в пьесе нет, это наша со Славкиным придумка) и в конце, заводя рок-н-ролл, доставал пластинку, записанную на рентгеновском снимке. И вот где-то в Украине в большом зале, чуть ли не во Дворце спорта, я исполнил этот монолог, а ко мне в гостиницу потом пришли двое ребят чуть старше меня. И говорят: «Сейчас еще третий наш товарищ подойдет, он за бутылкой побежал. Сегодня на концерте зрители смеялись, аплодировали, а его в свое время за такую пластинку исключили из комсомола и испортили всю жизнь!»

И саксофонист Леша Козлов, с которым мы тысячу лет знакомы, мне говорил: «Да какой ты стиляга! Вот в 1958-м году это было опасно, а ты-то в шестидесятые — совсем другая история…»

Так вот, фрагменты фильма «Стиляги», которые я видел, — это цвет времен «Boney M», а разница тут огромная! Сейчас так много интерпретаторов нашей истории 1960—1970-х годов, передергивающих факты, что, похоже, они считают, будто живых свидетелей уже не осталось. Однако я не только переводчик с авторского на зрительский прозы Довлатова, Аксенова и других авторов о том времени, но и участник тех событий, и я напоминаю (а кому-то и открываю глаза), как все было на самом деле.

— Вы несколько лет служили в Театре на Таганке, которому 23 апреля исполняется 45. Пойдете поздравлять?

— Если позовут — конечно. Пока не позвали. Но на вечере памяти Бориса Хмельницкого мне сказал Валерка Золотухин, что скоро будет антиюбилей Ивана Бортника. На него я приду обязательно и с удовольствием и, может быть, даже прочту «Триумф художественного вкуса». Я на Таганке сейчас не бываю, там теперь все другое, но увидеть Феликса Антипова, Ваню Бортника — это такая радость! Вы не представляете, какие золотые воспоминания у меня остались об этом театре. У меня до сих пор хранится временный пропуск, который мне директор театра, Николай Лукьянович Дупак, выписал в ноябре 1969 года…

— Сорок лет скоро!

— Надо же, я сорок лет назад пришел на Таганку, с ума сойти… Я пятилетие театра там праздновал и десятилетие. А вот уже и 45-летие подоспело… Мы ведь с Золотухиным сидели в одной гримерной, он вырывался на «Бумбараша», и режиссер Николай Рашеев сказал ему: «Нужен актер на небольшую роль…» «У меня есть, я привезу!» Я выучил текст, мы приехали с Валерой, за один день сняли и тут же уехали, а этот эпизод (очень хороший!) до сих пор показывают. Тогда на Таганке шло накопление…

— Но потом вы перешли в Вахтанговский, оттуда ушли в 1995-м и с тех пор не состоите в штате ни одного театре. Не хочется снова стать членом какой-нибудь постоянной труппы?

— Нет-нет, что вы! Я сейчас сам решаю, что буду играть, с кем, где... Главное — договоры умело составлять и верно распоряжаться предоставляющимися возможностями.

— Вы сделали «Триумф художественного вкуса» самостоятельно. Вам не нужен режиссер?

— В формате литературно-музыкальной симфонии я еще как-то могу справиться, но вообще, конечно, нужен режиссер, который видит все из зала и ставит свет, мизансцены…

Государственную премию России я получил благодаря моей жене, режиссеру телевидения Марине Рауфовне Ишимбаевой, которая работала еще на телеспектаклях Эфроса. Когда мы снимали телеверсию моего моноспектакля по «Мертвым душам», мы отсняли два дня со зрителями, а потом еще три дня съемок было — все доводили до ума по звуку, свету… В результате в 1999 году я получил Госпремию за моноспектакль, и Олег Ефремов, и Марк Захаров поздравляли, и Борис Николаевич Ельцин, вручая премию, сказал: «По заслугам». А все потому, что был грамотно снят телевизионный вариант!

Сейчас я хочу снять для телевидения свой моноспектакль по «Одному дню Ивана Денисовича» Солженицына. Художника Давида Боровского уже нет с нами, но мы успели сделать декорации по его эскизам. Потом я дождался, когда был чуть-чуть свободен его сын Александр, и он придумал мне формулу световой партитуры. И теперь мне надо, чтобы он нашел время сесть к монитору, и жену попрошу. Должен кто-то обязательно смотреть со стороны и корректировать.

— Почему в наше время, когда выпускают свои книги даже те, кто читать не умеет, вы, думающий творческий человек, до сих пор ничего не написали?

— На запись программы «Линия жизни» на канале «Культура» я позвал своих друзей, в том числе кинорежиссера Вадима Абдрашитова, с которым знаком семьсот лет. Чтобы не задавали дурацких вопросов, по совету Толи Смелянского я построил программу в виде вопросов, которые сам себе задавал и сам же на них отвечал. Плюс — тексты Платонова, Булгакова, других классиков… И Вадим мне потом сказал: «Сделай книжку: немного о себе плюс фрагменты литературы, которая тебе близка!» Ну не писать же, в самом деле, про жен, про детей… Вот такая интересная идея, может быть, осуществится.

— Свой моноспектакль по «Мертвым душам» вы привозили в Челябинск в конце 1990-х. Вы продолжаете его играть?

— К сожалению, так прыгать и скакать по сцене мне уже не под силу, но у меня есть программа, где я читаю последние главы поэмы. Только что в Сочи выступал час двадцать перед школьниками — как будто зашел в клетку к тиграм... А начинаю с рассказа Шукшина «Забуксовал», где сын учит «Русь-тройку», и у отца возникает вопрос: а кто едет-то — прохиндей, жулик Чичиков?! «Какая же тут гордость? — Как-то вы… не с того конца зашли… — Да с какого ни зайди! Ехай там, например, Стенька Разин — все понятно, а едет Чичиков! — Странный какой-то настрой…»

Кто-то заметил: «У Филиппенко — талант медленного чтения». Вот вместе с публикой и читаю медленно то, что написано у Шукшина, и написано в 1972 году! «Ведь и так тоже можно подумать, как я. — Да подумали уже... чего еще? Можно, конечно. Но это уже будет — за Гоголя. Он-то так не думал. — Ну, его теперь не спросишь: думал он так или не думал? Но вот влетело же мне в голову!» И дальше идет гениальная фраза: «Вы сынишке-то сказали об этом? — Нет. Ну, зачем я буду?.. — Не надо. А то... Не надо…»

— Да, умеете вы прочитать так, что как будто впервые встречаешься с этим текстом. А «Один день Ивана Денисовича» вы с купюрами читаете или целиком?

— С купюрами. Была долгая переписка с Александром Исаевичем, который напоминал, что у него и пьесы есть... Я объяснял: у меня ведь моноспектакль! И в итоге получил от него: «Хорошо, сокращайте, но не дописывайте». Мы два часа сидели с его супругой, Натальей Дмитриевной, и она согласилась: да, дольше спектакль длиться не может, и сокращать уже тоже ничего нельзя. Наталья Дмитриевна была на премьере, она чудно отнеслась к нашей работе, и мы с ней час разговаривали, а все удивлялись: «Она с вами так долго говорила!» Мы с ней и сейчас разговариваем часами… Она изумительный редактор и очень умная женщина.

Я беру книгу Сараскиной о Солженицыне, где в конце приведена подробнейшая хроника жизни и творчества Александра Исаевича, и играю этот спектакль только по датам, которые отмечаю в программке. Вот 13 апреля ближайшее представление, и в программке будет написано: «9-10 апреля 1944 года военной цензурой перехвачено письмо Солженицына другу. Начало слежки. Через десять месяцев — арест». В следующий раз будет другая дата: «Апрель 1956 года. Отмена ссылки по 58-й статье. Через месяц — получение общегражданского паспорта». А недавно было: «2 марта 1953 года. Солженицын приезжает под конвоем на станцию Чу на вечное поселение». Это для тех, кто знает, что случилось 5 марта 1953 года! Девочки, которые на компьютере набирают программку, не понимают, почему должно быть крупно — 2 марта 1953 года, но я надеюсь, что хотя бы пять человека из ста — понимают, и на них у меня вся надежда. Пять из ста — это не так уж мало, согласитесь…

Двухчасовой спектакль идет без антракта. Когда мы с Давидом Боровским его только задумывали, он спросил: «Тебе стул нужен?» — «Нет, Давид, ведь как Иван Денисович встал утром, так только в конце присел…» И для меня важно это ощущение: как встал — и все началось, и до конца все идет на одном дыхании. После финальной фразы («Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три…») звучит труба, трехминутная композиция Эдуарда Артемьева, и все эти три минуты зал слушает стоя. А за мной — карта ГУЛАГа три метра на пять, вся в точках лагерей. Молодые зрители не могут поначалу понять это, осмыслить, но уходят в шоке. Мне очень дороги отзывы людей, которые говорят, что не замечают, как эти два часа проходят.

Когда в зале стоит тишина, как та, что после «Ивана Денисовича», или как сегодня, после стихов Левитанского, я считаю, что к зрителям отправлено послание, и за это мне какие-то мои грехи ТАМ спишутся, хотя хоронить все равно будут за оградой, ибо какой с нас спрос, с лицедеев…

— Но вы не просто лицедей, вы же не играете все, что вам кто-то велит — у вас есть сегодня выбор, и вы вполне последовательно его осуществляете…

— В одной из своих программ я читаю стихи Кушнера:

С парохода сойти современности

Хорошо самому до того,

Как по глупости или из ревности

Тебя мальчики сбросят с него.

В конечном счете, выходя на сцену, я хочу, чтобы дети, которых родители привели на мой концерт, за вечерним чаем спросили: «Папа-мама, а у нас дома есть Гоголь (или Левитанский, или Пастернак, или Самойлов)? Хочу почитать!» В итоге, если расстрелов не будет, все разойдется по своим местам: Гоголь, Достоевский, Булгаков, Зощенко, как Моисей — евреев из рабства, выведут нас из пустыни. Лишь бы молодежь не утратила способности к медленному чтению — все ведь написано у великих, надо только уметь прочитать!

Андрей КУЛИК

Комментарии
Комментариев пока нет