Новости

Хищника вел по проспекту Ленина неизвестный мужчина.

Мама дошкольницы успела отдернуть дочь и льдина ударила по плечу ребенка.

Мило улыбнулись и поздравили с 23 февраля.

Праздничные выходные на День защитника Отечества будут аномально теплыми.

С 23 февраля свердловские гаишники переходят на усиленный режим работы.

Если тенденция сохранится, руководство пересмотрит программу неполной занятости.

В местах компактного проживания возводятся жилые дома, детсады, школы и центры.

День защитника Отечества артиллеристы отметят салютом в Екатеринбурге.

Сейчас проходят смотры, соревнования и выставка «Мужчина–Воин–Охотник в различных этносах».

Приборы для замера выбросов могут появиться при въезде в столицу Южного Урала.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Рустам Валеев

19.10.2011
Был чудесный сентябрьский день:

Был чудесный сентябрьский день. Воздух жарко сиял, летали бабочки. По небу коротко порхали облачка, не зная куда повернуть. Я тоже не знал, зачем вышел из дому, зачем оказался на перекрестке возле Музафарки, старинного магазинчика на углу.

И тут я увидел нашего соседа дядю Хариса перед окошечком пивного ларька.

Был чудесный сентябрьский день:

Был чудесный сентябрьский день. Воздух жарко сиял, летали бабочки. По небу коротко порхали облачка, не зная куда повернуть. Я тоже не знал, зачем вышел из дому, зачем оказался на перекрестке возле Музафарки, старинного магазинчика на углу.

И тут я увидел нашего соседа дядю Хариса перед окошечком пивного ларька. Я подошел, он приобнял меня как старого приятеля. Дядя Харис уважал нашу семью, а мною, моей ученостью ровно бы и гордился. Надо сказать, что сам дядя Харис проучился только до четвертого класса, между тем как я заканчивал уже семилетку. Я уже волосы зачесывал назад.

Дядя Харис, держа руку на моем плече, говорил с Лелей, смеявшейся из прельстительной глубины ларька. Собираясь построить курятник, он взял быка на мясокомбинате - привезти стройматериалов, а теперь собрался вернуть быка на бойню. Вон, сказал он, погляди. И Леля тоже выглянула из окошечка.

По краю тротуара стоял рядок акаций, здесь прибывшие в Музафарку покупатели оставляли кто мотоцикл, кто автомобиль. Ну и ничего особенного, если тут же мог оказаться и бык. Словно в насмешку дядя Харис привязал его к мотоциклу с коляской. Это был мощный и единственный в городке , и владел им красавец и силач Ханиф. Он, вероятно, приехал в магазин и задержался, беседуя с другой Лелей, тоже блондинистой и тоже веселой.

Какое-то неспокойное, жадное чувство было во мне. Жадно впивал я таинственный смех белокурой Лели, отражение ее смеха в лице дяди Хариса, в подвижности его рук и подтанцовке ног. Меня волновал Лелин хрипловатый голос, волновали какие-то вздроги опасности, которая могла возникнуть, появись в эту минуту Ханиф. Он бы не потерпел, чтобы к его привязали быка.

В этот бодрящий сентябрьский день, вероятно, обладал остротой чувств и дядя Харис. Забирая у Лели свою , он вдруг изумленно посмотрел на меня. Я еще не знал, чему он изумляется. И тут он спросил: Я жадно кивнул. И Леля выставила на прилавок еще один стаканчик.

-- Мальчик-то чей? - смущенно поинтересовалась Леля.

-- Наш, - ответил дядя Харис, - наш мальчик. Он тоже был смущен.

В голове у меня стало шумно и тесно, какие-то гулкие удары слышал я в себе. Под эти удары я и пошагал рядом с дядей Харисом, быка мы гнали перед собой.

Вот спустились к речке. Городок располагался в междуречье, и там, где одна речка, приняв другую, направлялась в Тобол-Иртыш-Обь, был мостик для пешеходов и рядом брод. Через этот брод ходили и табуны пригоняемого на убой скота. На противоположном берегу тропа от брода проходила между скалистых низких холмов. За холмами находился мясокомбинат.

Пошли через брод. Жаркий воздух и знобящий холод воды будто бы для того и сошлись, чтобы о таком контрасте помнилось и теперь.

Пока мы идем на взвоз, есть немного времени, чтобы я ввел читателя в курс некоторых обстоятельств относительно дяди Хариса и нашей семьи.

Наше подворье и Харисово разделял старый раскосый забор. Но между ближайшими соседями как будто стояла еще некая стена. Может, назвать ее сословной? Мой дедушка, шапочник, перед людьми, даже перед свирепым фининспектором, держал себя важно. Занятый своим ремеслом, он никогда не разменивался на хозяйственные дела. Поправить постройки, расчистить двор от снега, наколоть дров нанимались работники. Бывало, и дядя Харис колол нам дрова.

Когда-то он учился в школе, где был директором мой отец, до того как ушел на войну и погиб. Дядя Харис любил вспоминать свою недолгую школьную пору. Вспоминал он, будучи навеселе, с вольным, даже развязным толкованием прошедших событий. Моя матушка, послушав минутку-другую, строго хмурилась и уходила. А бабушка так вовсе не слушала и называла соседа то , то , хотя арестантом тот никогда не был. И вообще он не заслуживал такого отношения к себе. Он все-таки был искренен, почтителен, а перед дедушкой немного даже заискивал. Со мною всегда был приветлив и всегда окликал первым: мол, здорово, парень!

Вот и сейчас дядя Харис заботливо спросил:

-- Не устал, парень?

С этими словами он между тем посунулся вперед и шлепнул по репине быка, будто именно к нему обращался, именно его жалел.

Подъем кончился, впереди открылся скверик с акациями и сиренью. За сквером и над ним возносился кирпичный двухэтажный дом с конторскими вывесками на фронтоне. Здесь дядя Харис оставил меня на скамейке, а сам проследовал дальше, уже сердито погоняя быка. Головою пал я на столик перед скамейкой, а когда очнулся, дядя Харис стоял близко и звал меня... Подошли к ларьку, он потребовал себе стаканчик и, вероятно, не думая, предложил и мне.

А затем он пропал в моем сознании, выпали и те минуты, когда я спускался к мосткам, шел через мостки, а дальше - по узкой прибрежной тропинке меня вразброс несло к дому. И донесло. И только поздним вечером я очнулся в нашей с братом спаленке и, держась за руку моего братика, вышел на кухню. Яркий свет, парят тарелки с налитым супом, в возглавии большого стола пришепетывает самовар с чайником на конфорке.

Едва не ожегшись лицом о горячий суп, я услышал:

-- Он пьян! - сказала мать голосом, каким сказалось бы, например:

-- Они с дядей Харисом ходили на мясокомбинат, - сказал зачем-то братик.

Вероятно, никаких других объяснений не понадобилось. Зная хорошо мою матушку, я знаю и решение, которое она приняла: сынок немедленно должен стать трезвым. Появился широкий таз, меня поставили на колени, голова моя над тазом. И вот сверху полилась горячая вода. Это бабушка набрала воды из самовара и теперь лила мне на голову. Кажется, я рычал. Возможно, именно в тот момент у меня прорезался мужской басок.

Экзекуция с применением кипятка не возымела результата, и я был возвращен в спальню и дрыхнул до утра. Удивительно, что утром меня не погнали в школу. Еще удивительней, что и наутро и в последующие дни о происшествии никто в доме ни словом не обмолвился. Может, хотели поскорей забыть.

Поведав такую историю, я, в сущности, не знаю, как ее закончить, какую мораль вывести из рассказанного.

Быть может, приключившееся со мной следовало рассмотреть подробнее - с житейской, социальной стороны. Сказать о том, как тяжело было молодой вдове, моей матери, воспитывать двух сорванцов, оставшихся без отца, какой угрозой представлялось якшание ее оранжерейного мальчика с такими грубыми личностями, как Харис. Небезынтересной была бы попытка разобраться, почему в дедушке такая фанаберия, чувство превосходства над соседом, тоже ведь трудовым человеком. Неужели только потому, что он шил шапки, а Харис горбатился на кожевенном заводе?

Можно было бы внимательней рассмотреть фигуру на вид простоватого Хариса, а на самом деле, ох, не прост был ! Уязвленный высокомерием дедушки, пренебрежительным отношением моей матери, не таил ли он в душе мстительных чувств? Но я этого не делаю, и это первый недостаток моего рассказа.

Есть и второй недостаток. В этой истории нет ее, женщины, девочки, ради которой только и стоило по-свински напиться, изругаться матом, кувыркнуться с какой-нибудь высокой крыши в зимний сугроб. Впрочем, была ведь осень.

И какая осень! Я не могу ее забыть. Не заглушаемые ничем запахи лета плотно смыкались перед близкими уже тенями осеннего ненастья. В небесах тонкие облачка, словно книжные страницы, свертывались по краям - и нельзя было прочитать, что предначертано тебе.

В тот прекрасный сентябрьский день я готов был к побегу из дома в любую неизвестность. Готов был совершить кражу из ломбарда в бывшем, похожем на кирху, магазине Бейвеля. И торжественно поднести подарок-трофей Лидочке.

Но это скрытая (и не свершившаяся) часть содержания. Зримой стала только форма - вульгарнейшая выходка с распитием с прилавка блондинистой Лели.

Я летел без руля, почти бесчувственный, прибрежной тропинкой к дому. И заносило меня то в огороды с кучами картофельной ботвы, то к воде с мокнущими талами. Как это могло запомниться и зачем? - печальная фигурка рыболова, заштрихованная тонкими стебельками талов. Но нет, рыболов не был печален, а скорее задумчив, как я сегодня.

Комментарии
Комментариев пока нет