Новости

Благодаря снимку космонавта Олега Новицкого.

Устроили «ледовое побоище».

Став «президентами», много чего пообещали.

Реабилитационную программу для спортсменов организуют в санаториях Сочи.

На Играх разыграют 44 комплекта наград.

Изменение рабочего графика затронуло входящее в группу "Мечел" предприятие "Уральская кузница".

Подозреваемая втерлась в доверие к пенсионеру и забрала деньги, которые мужчина планировал потратить на еду.

Часть ограждения и покрытия крыши были повреждены тающим снегом.

Пока центр функционирует в тестовом режиме.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Художественная история Петра Смычагина

20.05.2004
Как деревенский мальчик находит тропинку к писательскому столу?

Михаил ФОНОТОВ
Челябинск

Писатель - это голоса. Сотни, тысячи и миллионы голосов. Голоса тех, кому не дано голоса. Точнее сказать, не дано дара перенесения звуков на бумагу. Перенесения на бумагу - жизни.

Как деревенский мальчик находит тропинку к писательскому столу?

Михаил ФОНОТОВ

Челябинск

Писатель - это голоса. Сотни, тысячи и миллионы голосов. Голоса тех, кому не дано голоса. Точнее сказать, не дано дара перенесения звуков на бумагу. Перенесения на бумагу - жизни.

Вы писатель? А сколько голосов в вашем голосе?

Если у писателя только один голос, свой, - он не писатель. Что, впрочем, в наше время оспаривается. В наше время писателями считаются и те, кто выражает только самого себя. Что ж, у каждого времени свои писатели.

А с каких чисел начинается писатель? Наверное, с каких-то тысяч. Уж тысячи-то голосов челябинский писатель Петр Смычагин, можно не сомневаться, наберет - тысячи крестьянских голосов хутора Лебедевского, станицы Бродовской, окрестных сел и деревень. Можно взять и шире, выйти за пределы Урала... По крайней мере, разные книги романа "Тихий гром" выходили в Челябинске и в Москве тиражами в тридцать, пятьдесят и сто тысяч. И еще он награжден тысячами читательских откликов, согревающих душу.

Есть загадка, неразгадываемая, но которую, как ни странно, хочется разгадать: как крестьянский мальчик Петя находит тропинку к писательскому столу? В деревне рождаются для того, чтобы пахать, а не писать. Но время от времени она, деревня, вдруг выделяет из своей среды мальчика, жаждущего все увидеть и все перенести на бумагу. Она как бы говорит ему: твоим голосом, твоим именем, твоими книгами мы все останемся в памяти человеческой...

Итак, на мои вопросы отвечает П.М. Смычагин.

-- С чего мы начнем наш разговор? Наверное, с литературы. Петр Михайлович, вам есть за что благодарить литературу?

-- Я считаю, что прожил на свете не зря. Только потому, что имею некоторую причастность к литературе. Писатель должен передать свое время, сказать потомкам, что было и как было.

-- А почему вам захотелось писать, каким было первое побуждение?

-- На земле тысячи профессий и еще больше должностей. И все они либо назначаются, либо избираются. И только одна-разъединственная должность на свете, писательская, - свободная. На писателя нигде не учат. Литературный институт не в счет. В дипломе об окончании этого института написано "литературный сотрудник". Мы как-то на досуге подсчитали: Литературный институт закончили 46 человек из нашей области, а писателями стали трое.

-- Это беда всех творческих профессий.

-- Вот и я нигде не учился на писателя.

-- Но как возникло намерение им стать?

-- Уж рассказать, что ли?

-- Конечно.

-- Это было в ссылке. Февраль 1937 года. Суббота.

-- Простите, в ссылке?

-- Я же каторжанин. Я "страшный" кулак. В 1930 году был сослан на Север, около Березово, куда сослали Меншикова. Туда и нас забросили.

-- Из Троицка?

-- Из поселка Тогузак. В ссылке пропадали от голода. Там тайга. Даже крапивы нет, лебеды. Река там, Обь, пять километров ширины. А с другого берега - тайга до самого Енисея. У остяка спрашивали, далеко ли до Енисея. Далеко, говорил остяк, семнадцать вороньих перелетов. Поди измерь. Через несколько лет мы переехали южнее, к сестре. Отец так решил. Он у меня был кузнецом. Хромой, в борозде ходить не мог. Потому стал кузнецом.

-- Тихон из "Тихого грома"?

-- Тихон, да. А вообще он Михаил Борисович. Так вот, переехали мы ближе к Тобольску. Деревенька маленькая. Только начальная школа. Семилетка была в поселке Западный. Мой брат уезжал туда на неделю. А я оставался дома. И вот сидел на печке, и была у меня толстая книга, в ней, кажется, весь Пушкин помещался. Прочитал я в той книге "Песнь о вещем Олеге", и возникло у меня сомнение: в школе нас учили, что Олег погиб не от змеи. И взялся я исправить эту ошибку Пушкина, стал сочинять, как Олег погиб на самом деле. Написал пять или шесть четверостиший. А была суббота. Из школы вернулся брат. Не успел он котомку снять, я с печки соскочил и прямо к нему: "Ванька, послушай". И с восторгом прочитал свои стихи. Ванька смотрит на меня. Что он скажет? А он: "Где сдул?" И все. Я прыгнул на печку, порвал стихи, улился горючими слезами. И решил больше ничего не писать. Уж если родной брат не верит, то кто же поверит?

-- Драма, не иначе.

-- Потом я учился в училище, воевал, два года служил в Германии после войны, демобилизовался и приехал в Пласт, где жила сестра. Если вы заметили, в романе "Тихий гром" есть посвящение.

-- Да, Павлу Кузьмичу и Марии Андреевне Смычагиным. Я еще удивился: обычно посвящают родителям, детям...

-- Нет, отец у меня прекрасный, честный, высоконравственный человек, но у него не было дара рассказчика. А мой двоюродный брат Павел Кузьмич - он 1899 года рождения - умел рассказывать. И память у него была удивительная. Я к ним ходил, слушал, он рассказывал, а его Мария еще в лицах показывала. Я все записывал. Сначала коротко, а по вечерам переписывал с подробностями. Чтобы ничего не забыть.

Встречался я и с другими людьми. Тогда, шестьдесят лет назад, было много тех, кто знал, видел и помнил события начала двадцатого века. Их рассказы я тоже записывал. Тогда же я решил ничего не читать о тех годах.

-- Почему?

-- Чтобы не сбиваться на ложь. Я брал материал с земли. Как землянику берут, как грибы.

-- Из первоисточника?

-- Из первоисточника. Я уже говорил, что у Павла Кузьмича была немыслимая память. Я другого такого человека не знаю. Но я его проверял. Не потому, что может солгать. Мало ли что. И спросил его: "Павел Кузьмич, ты помнишь день, когда началась первая мировая?" "Фу, конечно, помню". И он начал рассказывать: "С утра был большой жар. Мы сено метали. А у меня разболелся зуб. Отец запряг лошадь, и мы поехали в Троицк, за тридцать километров. Доктор зуб выдернул, боль утихла, на обратном пути я в коробке и уснул. Но уже когда выезжали из Троицка, народ шумел, беспокоился. На тумбах и стенах люди читали телеграммы о последних новостях. Когда приехали в Тогузак, там уже мобилизация". Тут я его опять спрашиваю: "А погода какая была?" "Погода? Жар прошел, а к вечеру такой ливень льнул..." Тогда я поверил. И в книге написал все, как рассказывал Павел Кузьмич.

-- И много у вас накопилось записей?

-- Много. А еще больше в голове держалось. По пути я еще собирал пословицы и поговорки. Моя мать сыпала ими на каждом шагу. Собралось много чего. Еще и в архивах поработал. А потом стал потихоньку писать.

-- Петр Михайлович, а все-таки зачем вам надо было оставить память о своей семье?

-- Не только о своей семье, о своем сословии.

-- А зачем?

-- А вот почему. Ленин говорил, что ни в одной стране мира крестьянство не переживало такого разорения, такой нищеты, такого унижения и такого надругательства, как в России. В свое время я написал статью, она называлась "Все мы крестьяновичи". Сначала мы крестьяне, а потом - купцы, графы, генералы... Все оттуда вышли.

-- Вы хотели сказать о тяжелой мужицкой доле?

-- Нет, хотел ткнуть носом: вот наши корни. Я вполне сознаю, что писать о Петре Первом, Екатерине или Пугачеве несколько проще, чем о крестьянах. У меня и главного героя нет.

-- А сколько персонажей?

-- Не считал. Но много. Сколько есть, все наши. О забитых крестьянах писать очень трудно. И надо так написать, чтобы читалось. Надо очень любить мужика, чтобы написать о нем. Вот Михаил Шолохов написал о казаках, о том, как они воевали. Только в последние годы я стал задумываться: а с кем воевали казаки Шолохова в гражданской войне? Мужиков у Шолохова нет.

-- А названия "Тихий гром" и "Тихий Дон" - тут ничего нет такого?

-- Тут ничего нет такого. В черновике роман имел заглавие "Седой Урал". Потом я сообразил: какой же это Урал? У меня промежуток с 1909 по 1919 год, всего десять лет. И не весь Урал, а только его часть. Решил назвать книгу "Чертомели". Если помните, Дуранов называл Рословых чертомелями. "Работаете вы, работаете, - говорил он, - а не заработаете все вместе столько, сколько я за одну ночь хапну". Он воровал. В издательстве воспротивились: такого слова даже у Даля нет. Когда я назвал книгу "Тихий гром", все согласились.

-- Я выписал из романа такие слова Геннадия Буркова: "Революционный дух вселяется и живет в душе каждого рабочего, каждого крестьянина. Там копится он тихим, но грозным громом". Наверное, отсюда и название.

-- Да, это верно.

-- А что, Петр Михайлович, и сейчас в народе копится этот тихий гром?

-- Может быть. Как квашня, киснет-киснет, а потом как попрет - не удержишь. Так что "Тихий Дон" тут ни при чем. Как-то мне и писатель Николай Воронов говорил: назвал бы роман иначе, а то получается в задир Шолохову. Но так получилось. Я написал то, что написал. А написать я хотел правду. Как было. Про Виктора Ивановича Данина, подпольщика, дворянина по происхождению. Про Ромку. Про Ваньку, которого казаки распяли на Солодянской горе. Про то, как правил Дутов.

-- Но сейчас казачество возрождается...

-- Возрождается? Разве это возможно?

-- Согласитесь, однако, что это несчастное сословие, которое было поставлено между властью и народом.

-- Несчастное? Как сказать... А кто был счастливый? Мужик?

-- Казаки, может быть, жили лучше мужиков, но исторически их судьба незавидная.

-- Не знаю...

-- Петр Михайлович, в вашем романе город Троицк остался под своим именем. А станица Бродовская, а хутор Лебедевский?

-- Тогузак состоит из четырех хуторов, в их числе и Лебедевский. Это имя я и взял. А Бродовский - это Кособродка.

-- И почти все персонажи имели своих прототипов?

-- Почти все. В Кособродке была станица, а атаман в ней - Смирнов, о нем мне рассказывал Павел Кузьмич. Как-то я выступал в Троицке, и в конце одна девушка подбежала: "Вы пишете о Смирнове, он был на самом деле?" "Да", - отвечаю. "Так это ж наш родственник!" Сбегала домой, вернулась с матерью, принесли фотографию: Смирнов держит на руках ребенка...

-- А Данин? Он ваш родственник?

-- Родственником он стал потом. На самом деле он Денисов. Настоящий большевик-подпольщик. А по происхождению дворянин.

-- Получается что-то вроде художественной истории.

-- Получается так.

-- Петр Михайлович, роман "Тихий гром" - это то, что вы хотели создать? Им вы сохранили для потомков память о мужиках?

-- До конца гражданской войны - да. Я хотел и дальше продолжать, но не хватило сил.

-- Вы прожили большую жизнь. Сложились ли у вас какие-то истины, которые можно оставить в наследство молодым?

-- Да, такая истина есть. Главный вывод, к которому я пришел, такой: человечество не придумало ничего лучшего для простого человека, кроме идеи социализма.

-- Странно. Ваша семья была репрессирована, и вы говорите это?

-- И я говорю это.

-- Почему?

-- Потому что мужики поверили в Ленина. Он дал им землю. Мой отец в ссылку вез портрет Ленина. Это были люди, преданные советской власти.

Петр Смычагин

Известный уральский писатель родился 5 декабря 1925 года на хуторе Тогузак Троицкого района. После окончания семилетней школы в 1940 году работал в колхозе.

Фронтовые дороги будущего писателя начались в 1943 году. Пулеметное училище, Второй Белорусский фронт, бои на территории Германии. Награжден орденом Красной Звезды и медалями.

После демобилизации в 1947 году приехал в Пласт. Работал в школе рабочей молодежи, в городской газете, в комитете комсомола. Филологический факультет Челябинского педагогического института окончил заочно.

Первая повесть Смычагина - "Граница за Берлином", вышедшая отдельной книгой в 1961 году, посвящена горячей теме войны. Через несколько лет вышла вторая книга писателя - "Горячая купель". Однако главное произведение Смычагина - роман "Тихий гром", над которым он работал много лет. Четыре тома романа посвящены жизни уральского крестьянства накануне революции и в первые советские годы.

Людям свойственно желание после себя оставлять память. Это, может быть, странно: что нам память после смерти? Но память нужна не тем, кто ушел, а тем, кто остался и кто придет позже. Если вдуматься, памятью мы и сделали себя людьми. Она и есть наше главное наследство.

Современное человечество благодарно тем далеким предкам, которые рисовали знаки и рисунки на стенках пещер, которые высекали иероглифы на камнях, которые вырезали и выписывали буквы на бересте, на пергаменте и бумаге. Мы многое отдали бы за подробности об ушедших временах. Можно, например, представить, в какой восторг пришел бы историк Г.Б. Зданович (и все мы вместе с ним), попадись ему в раскопах роман аркаимского бытописателя...

Петр Смычагин исполнил свой долг перед предками и перед потомками. Его роман о большой семье Рословых, о земляках, о десяти годах ХХ века, о переломе революции прочитали современники, прочтут его и позже, другие и иначе. И, может быть, им милее всего будут подробности быта: деревенский пожар, встреча с волком, покос, частушки на гулянке, блудливый козел Кузька и дикий жеребец цыгана, которого на спор укротила Дарья...

Не в том ли и предназначение литературы - в соединении душ тех, кто был, есть и будет?

"...На самой последней подводе в обозе ехал Васька Рослов, старший из множества внуков деда Михайлы, сын умершего Григория.

От матери с соседней заимки убегал Васька несколько раз, а потом окончательно прибился к дедовой семье, когда годов шесть ему было. Никто у Рословых не выделял, не нежил своих ребятишек - невозможно это в большой семье, - и Васька рос вместе со всеми. Обидеть его было некому, но и приласкать с материнской теплотой - тоже некому. Разве дед, жалея сироту, часто голубил его, маленького. А теперь и дед поостыл.

Вырос парень совсем незаметно: никому он плохого не делал и ему никто поперек дороги не вставал. Жениться собирался Васька, невесту приглядел, но деду сразу сказать этого не посмел, а теперь и сам раздумал: все равно осенью нынче в солдаты идти, на действительную.

И взгрустнулось парню. Сидя на комле бревна и поставив ноги на сани, он почесывал кончик облупленного носа, а широко раскрытые голубые глаза его все время двигались, будто искали чего-то по пригретому весною полю с осевшим снегом, то по редкому березовому колку с густым подлеском в стороне от дороги, то сливались с голубым спокойным небом. Нелегко примириться с тем, что будущую весну уже не увидишь в родных местах. А он вырос, не отъезжая от своего хутора больше тридцати верст".

Отрывок из романа "Тихий гром"

Комментарии
Комментариев пока нет