Новости

Выставка получилась уникальной, поучительной и чуть-чуть ностальгической.

В праздничные выходные посетителей порадуют интересной программой.

Школьники встретились с участниками Афганской и Чеченской войн.

Хищника вел по проспекту Ленина неизвестный мужчина.

Мама дошкольницы успела отдернуть дочь и льдина ударила по плечу ребенка.

Мило улыбнулись и поздравили с 23 февраля.

Праздничные выходные на День защитника Отечества будут аномально теплыми.

С 23 февраля свердловские гаишники переходят на усиленный режим работы.

Если тенденция сохранится, руководство пересмотрит программу неполной занятости.

В местах компактного проживания возводятся жилые дома, детсады, школы и центры.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Овсянка - Челябинск

05.06.2004
Виктор Астафьев принадлежит Сибири, Уралу, России

Михаил ФОНОТОВ
Челябинск

Челябинский писатель Николай Година был приглашен в Овсянку, на родину Виктора Петровича Астафьева, на торжества, связанные с 80-летием писателя, с которым Година находился в дружеских отношениях. Это и дало повод для разговора об Астафьеве, Челябинске и Южном Урале.

- Николай Иванович, судьба связала тебя с Виктором Астафьевым. Кто он в твоей жизни?
- Я не могу сказать, что он мой друг, хотя Астафьев, бывало, высказывался в том смысле, что в Челябинске живет его друг. Но я его не могу называть другом.

Виктор Астафьев принадлежит Сибири, Уралу, России

Михаил ФОНОТОВ

Челябинск

Челябинский писатель Николай Година был приглашен в Овсянку, на родину Виктора Петровича Астафьева, на торжества, связанные с 80-летием писателя, с которым Година находился в дружеских отношениях. Это и дало повод для разговора об Астафьеве, Челябинске и Южном Урале.

-- Николай Иванович, судьба связала тебя с Виктором Астафьевым. Кто он в твоей жизни?

-- Я не могу сказать, что он мой друг, хотя Астафьев, бывало, высказывался в том смысле, что в Челябинске живет его друг. Но я его не могу называть другом. Может быть, можно сказать, что он мой старший друг.

Мы познакомились в 1966 году на Кемеровском совещании молодых литераторов. Астафьеву что-то понравилось в моих стихах, и он на встречах с читателями всегда выпускал меня первым, для затравки. Потом мы встречались редко, тоже на каких-то совещаниях. Но симпатии остались. По крайней мере у меня. Я был влюблен не только в его книги, но и в него. Это очень обаятельный человек. Хотя бывал и резок, прямолинеен. Однажды мы встретились на каком-то писательском съезде в начале 90-х годов. Тогда на него здорово нападали за то, что ругал коммунистов. И однажды его так достали, что он из президиума вышел и направился к выходу, попутно шепнув мне: "Пойдем со мной". Мы пошли в ресторан, где у него была встреча с издателями. Астафьев представил меня им: "Челябинский поэт Николай Година". И добавил: "Вы знаете, я дерьмо с собой не вожу".

Потом были редкие звонки, письма. Я все время приглашал его на Урал.

-- Но ведь с Уралом он был связан давно.

-- Да, сразу после войны Виктор Петрович с женой Марией Семеновной приехал в Чусовую, на ее родину.

-- Но в Челябинске он не бывал.

-- Да. Я его и приглашал к нам. И он приехал. Я его повез в Миасс, потом в Златоуст. Он с удовольствием побродил по Ильменскому заповеднику, тепло отозвался о златоустовской гравюре. Кстати, после того посещения Златоуст одной фразой попал в роман "Прокляты и убиты". Словом, показал я гостю наши достопримечательности. Жил он у меня, ночевал на диване в моем кабинете.

-- Ты понимал, что перед тобой - живой классик?

-- Понимал.

-- И что? Ты перед ним, как перед статуей? Терялся, не зная, как вести себя, что говорить?

-- Нет, мы общались дружески. Заискивания не было. И дрожи в коленках не было.

-- И все-таки в глубине сознания ты понимал, что у тебя на диване - великий писатель.

-- Это я понимал. Но одно хочу уточнить. Если бы я был прозаиком, то, наверное, вел бы себя по-другому. И трудно сказать, как бы он ко мне относился, если бы я писал прозу. Надо учитывать, что он графоманов не жаловал. И бездарей не терпел. В предисловии, которое Астафьев написал к моей книге, нет ни хвалебных, ни ругательных слов. А лицемерить он не умел. Думаю, будь я абсолютно бездарен, он не стал бы со мной водиться и возиться.

Как-то Виктор Петрович заметил не без упрека, что я деревья люблю больше людей. В одном из стихов я отреагировал на это: "Упрек Астафьева принимаю, но избавиться от мысли, что нередко среди деревьев мне уютней, чем среди людей, не могу".

-- Пока человек жив, с тобой ест, пьет, спит, храпит, - это одно. Но он - умер. Тут - грань. Он - уже в бронзе... Разницу почувствовал?

-- Почувствовал. К смерти Астафьева я написал две строки: "Слов нет. Только слезы". Мне кажется, с каждым днем этот человек растет в моей душе. С другой стороны, думаю, что люди еще не поняли, кто ушел от нас. Не хватились. Потом мы будем гордиться, что были современниками Астафьева.

-- А деревенский сосед писателя? Он что?

-- В Овсянке я ходил по деревне и разговаривал с мужиками: вот, мол, у вас живет Астафьев... Некоторые отвечали: да, есть писатель какой-то... Один житель Овсянки сказал мне, что у него вроде никаких претензий к Астафьеву нет, что он даже что-то прочитал из его книг, а деревенские бабы грешат на писателя - будто бы из-за него задерживали пенсии. Известно, что Виктор Петрович строил в Овсянке библиотеку, и шли разговоры, что, мол, чем давать миллионы на библиотеку, лучше бы пенсии выплатили. Еще был такой случай. Местная власть взялась покрыть асфальтом проезд к берегу Енисея, а на пути оказался сарай. Приехали люди к бабульке: надо бы сдвинуть сарай, мы все сделаем сами, забор поставим, все компенсируем. А она уперлась. Принципиально!

-- Он был в глазах жителей Овсянки вроде какого-то барина?

-- Не барином он был, а занозой. Все держалось на слухах. Кто-то сказал, что у него куча денег. У него, мол, много, а у нас ничего. Сам Виктор Петрович рассказывал про одного тракториста. Астафьев сидел за столом у раскрытого окна, а тракторист проезжал мимо. Тормознул против окна, ничего не сказал, покрутил пальцем у виска и поехал дальше. Его принимали за чудака.

-- Не сказать, однако, что Овсянка грела писателя теплыми лучами любви и доброты.

-- Нет, этого не было. Извини, я приведу свои строки про Овсянку. И не только про нее.

Поселок. Дыхание вечности.

Ворона кричит на столбе...

И он, посредине Отечества,

Отдельно стоящий в толпе.

-- И тем не менее ему надо было жить в Овсянке...

-- Это была его личная проблема. Его тянули воспоминания. Мы все живем по кругу. И я гнул свою дугу - ушел из детства, жил в студенчестве, служил во флоте, работал на экскаваторе в Миассе... Про родную деревню вроде забыл. Но настал срок, и меня потянуло туда, где прошло мое детство, в Октябрьский район. И у Астафьева был свой круг.

-- Но благостные сны о родной деревне обычно разочаровывают. В детство не вернешься.

-- Конечно. В Овсянке Виктор Петрович потерял мать. Там их раскулачивали. Воспоминания нерадостные. Я думаю, в таком возвращении, как ни странно, получаешь удовольствие через боль.

-- И что, не было в родных местах людей, которые понимали бы, кто он?

-- Таких людей много. Не случайно в Красноярске университет назвали его именем. И школе дали его имя. В Игарке, я думаю, не обошлось без знаков внимания.

-- Мы теперь может говорить без оговорок, что в России жил и остается после смерти большой писатель Виктор Астафьев. А можно ли сказать коротко и ясно, о чем его творчество? Что он хотел сказать людям?

-- Он сказал о русском народе на фоне его собственного бытия.

-- Обычно мы стараемся привязать известное имя к своему местопребыванию. И я хочу "привязать" Астафьева к Челябинску, к Южному Уралу.

-- По этому поводу я написал короткое стихотворение.

Этот город мне не по ранжиру,

Этот воздух мне не по душе.

Тут уж не до жиру, быть бы живу,

Пусть и на последнем вираже.

Речка Теча, а под речкой нечто,

Всуе даже боязно назвать...

Как сказал Астафьев, здесь, конечно,

Жить нельзя, но можно доживать.

Это его слова. Мы сидели в сквере у оперного театра, перед визитом в картинную галерею. Гул машин, дымища, грохот трамваев, толпы людей... Он и сказал: здесь жить нельзя, а только доживать.

-- Я понимаю так, что это относилось не только к Челябинску, а ко всем большим городам.

-- Конечно.

-- Мне кажется, что Астафьев был очень субъективным человеком. А субъективность его - от эмоциональности. От остроты восприятия жизни.

-- Да, он никогда не ориентировался на условности. Человек порыва, первого взгляда. Он взглянул на тебя, ты ему не понравился - и выскажет тебе это. Первому впечатлению доверял. Но потом мог изменить свое мнение. И еще: он - человек настроения. В одном случае, под настроение, он мог сказать, что русский народ - дерьмо, а в другом случае восхищался русскими людьми. У него не было такого, как у некоторых патриотов: о русском народе ничего не скажи. Любовь к своей стране и боль за нее были густо перемешаны.

-- Николай Иванович, теперь до конца своих дней ты будешь выделять Астафьева среди других.

-- Я его буду выделять не только потому, что мне повезло какое-то короткое время быть с ним бок о бок. Он оставил мне и всем свою литературу, в которой у меня на первом месте не сюжеты и не герои, а язык. В сентябре я собираюсь на международную конференцию по творчеству Астафьева и вы-брал тему для доклада - "Язык Астафьева".

Кстати, надо сказать еще об одном. О том, что Астафьев - поэт. Он, может быть, больше поэт, чем прозаик. Его "Ода огороду", его "Затеси" - это же поэзия. Между прочим, он и стихи писал. Наверное, когда-нибудь выйдет его поэтическая книга.

В заключение повторю: Россия еще не осознала, кого она потеряла. n

Комментарии
Комментариев пока нет