Новости

Дипломат скончался накануне своего 65-летия.

74-летнего пермяка подозревают в совращении школьницы.

31-летний Вадим Магамуров погиб в минувший четверг, 16 февраля.

Местный житель вступал с детьми в интимную переписку, после чего завлекал школьников к себе домой.

Переговоры Министерства строительства Пермского края с потенциальным инвестором замершего проекта прошли накануне.

По данным Минобороны, еще двое военнослужащих получили ранения.

Местный житель заметил пожар в доме у соседей и поспешил на помощь.

Уральские мужчины придерживаются творческого подхода в решении мобильных вопросов.

Есть и «зеленый подарок»: область выделила средства на завершение строительства очистных сооружений.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

От Увелки до улицы Красной: воспоминания о жизни в эвакуации

29.01.2015
«Тыловых» мемуаров о жизни людей в эвакуации гораздо меньше, чем фронтовых воспоминаний, что понятно: история войны писалась прежде всего как история сражений, подвигов и побед. И особенно мало воспоминаний о жизни повседневной, негероической, приметы и образы которой уходят вместе с пережившим военное время поколением.

«Тыловых» мемуаров о жизни людей в эвакуации гораздо меньше, чем фронтовых воспоминаний, что понятно: история войны писалась прежде всего как история сражений, подвигов и побед. И особенно мало воспоминаний о жизни повседневной, негероической, приметы и образы которой уходят вместе с пережившим военное время поколением. А так важно сохранить, зафиксировать то, что было важно им, для поколений будущих.

Нашим землякам в этом плане повезло. Несколько лет в Челябинске выходила книжная серия «История людей на Южном Урале» (автор проекта и редактор - писатель Рустам Валеев). Страницы этого уникального издания сохранили в том числе и мемуары людей, переживших эвакуацию на Южном Урале. Тираж «Истории людей» невелик, и книги эти уже стали библиографической редкостью. Поэтому вполне уместно перепечатать сегодня на страницах «ЧР» два фрагмента из этой мемуарной летописи.

Об их авторах. Уроженка Таллина Наталья Львовна Багрецова оказалась на Южном Урале в группе эвакуированных из Эстонии. Жила и работала сначала в сельской местности, потом в Челябинске, на телеграфе. Связала свою жизнь с Уралом, стала педагогом и литератором. Москвичка Аделаида Анатольевна Сванидзе после войны вернулась в родной город, стала известным ученым-историком, доктором наук, автором многих книг, среди которых монография о викингах. Она - мама известного телеведущего Николая Сванидзе. А подруга Галя, о которой Аделаида Анатольевна не раз упоминает, это известный челябинский педагог пединститута и театральный критик Галина Николаевна Затевахина.

•«Буржуи» понаехали…

Объявили общее собрание эвакуированных. Вежливо, но прямо было высказано мнение, что пора всем трудоспособным браться за работу, что наш отдых и благоустройство на новом месте несколько подзатянулись (нас целую неделю кормили бесплатно три раза в день). Это было правдой, но происходило не от нежелания трудиться, а от какой-то инерции ожидания, что кто-то за всех подумает и скажет, что надо делать. Кто-то организовал эшелон, кто-то организовал встречу, баню, бесплатное питание, распределение по квартирам. Теперь естественно было ожидать, что кто-то пошлет всех на работу, скомандует, кому куда. Это было вполне в духе эстонской любви к дисциплине и исполнительности.

Я торжествовала: я единственная уже работала.

Среди эстонок нашлись решительные и энергичные женщины, они уже побывали в Увелке и выступили с предложением перебираться туда и работать в колхозе. К ним примкнуло человек тридцать, эстонок и русских, которые знали сельскую работу и не боялись ее. Евреи же не спешили. Самый уважаемый среди них, экономист Хазак, вежливо спросил, могут ли они уехать отсюда куда-нибудь, например, в Челябинск? У многих такие специальности, которые нужны в городе, например, экономисты, переводчики. Может, они где-то очень нужны, а будут здесь полоть картошку — правильно ли это?

Ему ответили, что в принципе неправильно, но в Челябинск прибывает очень много эвакуированных и из других мест, поэтому желательно находиться там, куда приехали. Тем более сейчас много работников района уйдет в армию, надо их кем-то заменить. Но нет правил без исключения, в отдельных случаях выезжать, конечно, можно.

Я так прямо говорю о разнице в поведении эстонцев и евреев не потому, что считаю одних лучше, а других хуже, а просто разница была очень заметная. Что было, то было. Оторванные от земли, евреи не знали деревенской жизни, не привыкли трудиться физически и искали что-то более для себя приемлемое. После собрания многие из них поехали на разведку в Челябинск и постепенно все оказались там.

Наши отношения с увельским населением складывались не совсем гладко. Нас встретили доброжелательно, с сочувствием спрашивали о бомбежках, и даже неудобно было признаваться, что мы ни одной не пережили. С интересом к нам приглядывались. Вероятно, мы казались им странными. Одеты хорошо. На работу устраиваться не спешат. Ходят по поселку, прогуливаются. Недовольны, что нет уборных. На станционном базарчике, не торгуясь, платят за литр молока и три, и четыре, и пять, и даже семь рублей. А когда мы распределились по квартирам и выяснилось, сколько некоторые навезли добра (например, шелковых комбинаций, которых увельцы не только не нашивали, но и не видывали никогда), то стало ясно: буржуи недорезанные.

Вдобавок мы с ними не здоровались, а только между собой, и то лишь со знакомыми. Они сначала здоровались с нами со всеми подряд, а потом перестали.

Привезенные нами «заграничные» шмотки вызывали жгучий интерес, и многие замечали, что в их отсутствие хозяева рылись в чемоданах. Правда, жалоб на воровство не было. Видимо, было только любопытство.

Стюра Галкина, с которой мы часто вместе работали, совсем желторотая и малоразвитая девочка, кое-как кончившая четыре класса и уже второй год работавшая (отец сидел, мать болела, они с сестрой трудились), однажды после работы сказала мне:

— Пошли к вам.

— Зачем?

— А посмотрим. Че навезли.

Ей хотелось посмотреть роскошные заграничные вещи! Ее беспардонная наивность ничуть не умилила меня. Я ответила сухо:

— Нечего у нас смотреть. Ничего особенного нет.

Стюра была, конечно, обижена.

Как-то мы с ней и Шурой Маросановой из горьковских спецпереселенцев очищали от жирных, упитанных сорняков ток. Сорняки росли густо, и мы трудились в поте лица, соответственно местной пословице «Глаза боятся, а руки делают». Тут за забором остановился мальчик лет двенадцати, босой и конопатый.

— Ага, наконец-то и вас заставили работать, — с нескрываемым злорадством сказал он.

— Ты думаешь, мы там не работали? — с наивозможным достоинством ответила я, но почувствовала себя глубоко уязвленной. Значит, нас принимают за высланных буржуев! Это меня-то, самую идейную комсомолку, горящую трудовым энтузиазмом! Очень обидно.

•Страхи под мостом

Зимними вечерами мы возвращались домой довольно поздно, поэтому поневоле все держались своими компаниями, которые ходили в одну сторону. Нас, с ЧТЗ, было шестеро.

Одна была Файка, которую бил Негритос. Это была неразвитая и неинтересная девочка. Она даже о себе рассказывать не умела, говорила отрывисто, всегда обиженным тоном. Жила она в Порту (хотя в Челябинске нет ни моря, ни судоходной реки, но поселок такой был), и ей через вокзал ходить было ближе, но там надо было переходить пути по железному мосту, и она боялась, что ширмачи сбросят ее с моста, поэтому ходила с нами: хоть и дальше, но не одна.

Мы ходили напрямик по бесконечному Спартаку (теперь проспект Ленина), и у нас на пути тоже было страшное место: железнодорожный мост, под которым нужно было пройти. Место было пустынное, город кончался, а поселки ЧТЗ еще не начинались, метров на 500 простиралось болото. Говорили, будто ширмачи подстерегали прохожих, прячась между колоннами моста, раздевали, отнимали хлеб. А если будешь сопротивляться, то могут и убить. Одну женщину будто бы убили: не хотела отдавать бидончик с супом. И хотя ни разу не встретился нам ни один ширмач и никто не польстился на наши черные шинелки и припрятанные в карманах пайки, проходить под мостом было жутко, невольно смолкали разговоры, пока страшное место не оказывалось позади.

Постукивая об утоптанный снег резиновыми каблуками своих брезентовых туфелек, немного припрыгивая, чтоб не скользить, мы часто и много говорили о еде, что едали до войны, и как хорошо тогда жилось. Вспоминали о пельменях, толковали про шоколадное масло, которого тогда было навалом во всех магазинах. Но, кроме еды, много рассказывали и о себе, о своих семьях, и в этих рассказах высвечивался каждый — чего он стоит, что у него за душой.

Голодные телеграфистки

Телеграфистки были сплошь девчонки, замужних — единицы. Все очень молоденькие, все постоянно голодные. Но больше недоедания мучило многих желание быть красивой. Я уже рассказывала про Зою. Были и другие случаи.

Две телеграфистки купили хорошую пуховую шаль, разрезали ее по диагонали и носили. Шаль хорошо распушилась, все любовались шалью и ими. И вдруг выяснилось, что шаль они не купили, а сняли с какой-то женщины, пригрозив убить. И эта женщина опознала одну из девушек на улице. Девчонок осудили за грабеж.

Одна невидненькая телеграфистка, работавшая одна на «Тремле», сумела выбить сама себе денежный перевод и получить его. Обрадовавшись, она поторопилась отпечатать себе еще один и тут попалась. Ее тоже судили. Сейчас, когда мы прочитали много разных воспоминаний о тюрьмах и лагерях, можем себе представить, что ожидало этих девчонок.

Но это отдельные досадные и, к сожалению, неизбежные исключения. В основном же коллектив трудился самоотверженно и в какой-то военный год завоевал переходящее Красное знамя ГОКО.

•Женихов вернулось мало…

В конце апреля 1945 года все уже были полны ожиданием счастливого сообщения. Московские телеграфистки говорили нам по Бодо:

— У нас народ стоит у репродукторов день и ночь, ждут приказа, у телеграфа толпа, даже ночью не расходятся...

Но война еще огрызалась. Стамех Тоня Орешкина всю смену ходила с опухшими от слез глазами: на подступах к Берлину погиб брат. Неужели еще долго?

Наконец, утром 9 мая пришло долгожданное известие. У меня была смена с двух. Хотя и был объявлен всеобщий выходной, но я рассудила, что телеграф не может остановиться, и все-таки пошла. Весь Спартак от ЧТЗ до центра был полон народу: кто пел, кто танцевал, а большинство просто стояли со светлыми лицами, готовые ответить улыбкой на улыбку, приветствием на приветствие.

Телеграф действительно не остановился, но что творилось! Половины работников не было, на Бодо всего два механика вместо пяти. На половине связей горели сигнальные огни. Телеграфистки облепили подоконники, смотрели на улицу Кирова, где уже шла самодеятельная демонстрация. В Москве, по словам тамошних механиков, творилось примерно то же. Некоторые связи так и не удалось наладить: не отвечали ни оконечные, ни промежуточные. Так суматошно, по-сумасшедшему прошла эта победная смена.

Война кончилась, но прежнее золотое время, когда в смене было по восемь механиков, и все парни, не вернулось, как мы этого наивно ждали. Месяца через три воротился механик Востоков, высокий, усатый, со шрамом и медалями, а еще через полгода — Грачев, красивый, в офицерской форме.

Востоков вскоре женился на ТТЧ Клаве Ластовец, и вот она уже ходит, важно выпячиваясь, и мысли уже не о связях, а о своем будущем Ваське. Механики «зашиваются», ждут помощи, а она подойдет и вдруг скажет благодушно:

— Что-то Васька сегодня селедочки захотел...

И никак невозможно на нее рассердиться.

Но таких счастливиц было немного. Телеграфистки просидели на телеграфе четыре лучших года своей юности, а женихов вернулось мало. Среди более старших появилось несколько матерей-одиночек (их тогда так не называли еще). С каким-то даже вызовом носили они свои животы. Вот, дескать, наших женихов поубивали, а мы все равно родим! Потом они приносили иногда своих младенцев на телеграф, так что тут бывало! Ребеночка тетешкали, передавали с рук на руки, каждой хотелось его потискать, как будто это был «всехний» ребенок, «сын телеграфа», а мать исходила гордостью.

Однако немногие решались на такой поступок, и далеко не все одобряли его. Старая мораль еще работала вовсю.

тПоявилось несколько телеграфисток-фронтовичек. Одна приводила с собой на работу парнишечку лет трех и долго-долго не снимала военную форму: не во что было одеться. Привилегий фронтовикам тогда никаких не было. Даже наоборот. Со стороны некоторых сквозило осуждение: знаем, дескать, как ты воевала, — ребеночка нажила.

Турыгин опять был весь в хлопотах: морзянку закрыли, а на ее месте стали устанавливать телетайпы. Он с увлечением изучал новые аппараты, толковал и нам про перфоленту и другие премудрости, но мне уже не пришлось работать с новой техникой. Пришло время, и телетайпы полностью вытеснили Бодо, трансляции закрылись. Выпускники РУ №14 — пенсионерки. Здание телеграфа выросло вдвое. Возможно, и телетайпы уже вытесняются более современными аппаратами. И только по-прежнему отвечают механики на зов других станций: «— я ЧЛБ, я ЧЛБ...»

Наталья Багрецова «Челябинск, сороковые» (сборник «История людей», том 1).

•В Челябинск, в эвакуацию

Нас с бабусей ссадили в Челябинске, эшелон же покатил куда-то дальше. Уже тогда Челябинск был большим промышленным и культурным центром, с театрами, вузами, техникумами, специализированными училищами, с важными центральными улицами — Кирова, Цвиллинга и другими, а также с обширным «частным сектором»: входящими в город и непосредственно примыкающими к нему одно- и двухэтажными частными домами, с водою и «удобствами» во дворе, но обычно с огородиком, частенько — со скотинкою.

Много позднее моя подруга по Московскому университету Люда Сашенкова, в 1954 году вместе с мужем уехавшая преподавать в челябинских вузах, в своей кандидатской диссертации, основанной на местных архивах, описала как бы исконную, еще со времен первых уральских заводов, — с их приписными, так называемыми «посессионными», деревнями, — связь обширного местного рабочего класса с землей и с деревней: это позволяло фабрикантам платить им меньшую заработную плату, а в голодные годы давало возможность «частному сектору» подкармливаться со своего хозяйства.

В школе было заметно, что дети из этого «сектора» обычно были сытее, чем эвакуированные или местные полностью «пролетаризированные» подростки. Но и в «частном секторе» были разные варианты: ведь мужчины почти все были на фронте, женщины работали по 10-14 часов на предприятиях...

Красоту города заметить было трудно — и по контрасту с Москвой, и потому, что он был погружен во тьму. Светомаскировка строго соблюдалась, улицы, естественно, не освещались также.

Электроэнергию берегли для оборонных мероприятий, по лимиту давали больницам и школам, жилым домам — с большими перебоями. Выручал верный друг — коптилочка, сделанная обычно из снарядной гильзы. Фитили для нее и масло приходилось покупать на рынке, поэтому и с коптилкой обходились бережливо.

Челябинский коллега отчима Прудников был, видимо, по местным меркам, большой шишкой, так как с женой и двумя дочерьми занимал на третьем этаже отличного каменного дома по улице Цвиллинга хорошую квартиру из одной изолированной и двух смежных комнат. Снабжение холодной водой и канализация работали в течение всей войны, с перерывами на нескончаемые ремонты, конечно. С отоплением было хуже, пришлось прибегнуть к помощи бессмертной «буржуйки», она же помогала и готовить немудреную еду. Нас с бабусей поместили поначалу в изолированную комнату, но наша семья стала разрастаться.

Через пару месяцев приехала мама, контуженная при первой же бомбежке (она дежурила в подъезде перед бомбоубежищем, а бомба упала как раз в этот двор). Она устроилась на работу в какую-то инспекцию, часто разъезжала на санях по округе, а дома долго отогревалась и отпаривала ноги.

Вскоре отчим привез из Москвы моего сводного, четырьмя годами старше, брата Володю, который окончил ФЗУ и стал работать на заводе; он был очень похож на отца, такой же золотоволосый и голубоглазый, но мягче и добрее. В 1942 году, с эвакуацией из Москвы на Южный Урал военных ведомств, в Че¬лябинске обосновался и отчим. Где-то в начале 1943 года ему удалось вывезти из голодного Ленинграда свою мать, опухшую и покрытую черными пятнами. Отец его, слесарь-инструментальщик высокой квалификации, перед этим умер прямо на заводе от голода и воспаления легких.

Наше семейство перешло в две смежные комнаты, а изолированную заняла питерская сестра хозяйки с двумя детьми, которая к тому времени уже потеряла на фронте мужа. Мы жили с ними дружно. А Прудниковы уехали по новому назначению.

•Школа на Красной

Сразу по приезде в Челябинск я стала искать ближайшие школы. Одна мне приглянулась. Школа № 1 им. Ф. Энгельса располагалась (да и сейчас там же стоит) в конце улицы Красной, параллельной Цвиллинга, напротив пионерского парка, который в войну стал прибежищем местной шпаны.

Эта школа, как оказалось, вела свою историю с 1861 года, — когда в городе было образовано для детей всех сословий Мариинское училище II разряда. Я записалась в пятый класс, там же закончила семилетку. Эта «школа на Красной», как я ее теперь называю, — одно из самых светлых воспоминаний моих военных лет.

Школа была забита, как говорится, под завязку. Во-первых, часть школьных зданий города приспособили под тыловые госпитали. Во-вторых, число эвакуи¬рованных в Челябинск детей едва ли не равнялось числу местных ребятишек.

Поэтому классы включали по 40 и более учащихся, в каждой параллели было по нескольку классов, а всего в военные годы школа приняла 3200 учеников. В довершение всего как раз в это время вышел указ о раздельном обучении девочек и мальчиков, что создало немало дополнительных трудностей при составлении расписания занятий. Школа работала в три смены, и, насколько я помню, две из них занимали девочки. В средних и старших классах половине, если не большинству мальчиков, было не до средней школы: надо было поддерживать семью. Часть ребят пошла прямо на заводы, заменяя отцов и старших братьев. Часть перешла учиться в ремесленные училища, которые обеспечивали их специальностью, питанием и форменной одеждой.

Когда они вечерами приходили, вернее, притаскивались домой, мы, живущие с ними в одном дворе, с сочувствием и большим уважением смотрели на их грязные, истощенные лица, грубые, нередко замотан¬ные тряпками руки. Старались их разговорить, как-то развлечь, иногда, если была возможность, — сунуть кусочек жмыха. За ребятами в заводскую жизнь и в ФЗУ потянулись и некоторые девочки, но в средней школе они все же преобладали. Школьные занятия начинались в 8 утра, кончались где-то к 11 вечера.

•Неожиданная встреча

Помню, что в Челябинск эвакуировали из Москвы Малый театр. Мои родители — заядлые театралы — возликовали и при любых возможностях ходили в театр, по нескольку раз смотрели одни и те же спектакли.

Однажды, возвращаясь домой, они обогнали какую-то старую даму, которая с трудом преодолевала скользкие сугробы. Родители предложили ей помощь, она обернулась. Ока¬залось, что это была знаменитая актриса Яблочкина.

Мои довели ее до дома, и отчим потом не раз рассказывал эту историю, гордясь тем, что ему удалось оказать помощь самой Яблочкиной. Но нас с Галкой в Малый не сводили ни разу, мы только жадно поглощали рассказы о спектаклях.

•Письмо вождю

Основными вехами каждого дня были сводки Совинформбюро, где голос Левитана вначале звучал траурным маршем, позднее — победными фанфарами. Мы падали духом и возрождались к жизни с потерей и с возвращением каждого города, каждого клочка нашей земли. Мы горько оплакивали павших и мечтали о том, какой прекрасной будет наша жизнь после победы. Сведения о зверствах фашистов, о геноциде евреев и цыган, об отношении к русским как к низшей расе, об убийствах коммунистов и комсомольцев вызывали жгучую ненависть. С каким ужасом и ненавистью к фашистам мы смотрели на фотографию замученной фашистами партизанки Зои Космодемьянской — с обрывком веревки на шее, с отрезанной грудью, со следами страдания на молодом, прекрасном лице. Поэму Маргариты Алигер «Зоя» я выучила позднее наизусть. Сколько радости принесла нам победа над фашистами под Москвой, как горды мы были стойкостью Ленинграда и Сталин-града! Все это тоже было нашей повседневной жизнью: тяжелейшая война — и неотступная, жаркая вера в непременную нашу победу в ней. Для этой победы мы были готовы на все.

Наша душа болела. Сколько раз мы пеняли на свой малый возраст!

И вот в 6 классе мы с закадычной подругой Галкой написали письмо Сталину. Копии у меня, конечно, нет, но содержание было примерно следующим: мы, пионеры, не можем стоять в стороне, когда идет такая тяжелая война; мы могли бы принести большую пользу в качестве разведчиков, потому что легче пробраться там, где взрослого человека заметят. А в конце была просьба сооб¬щить, где мы можем пройти обучение юных разведчиков. Далее шли наши имена и адреса. Ответа не последовало, и тогда мы решили пробираться на фронт самостоятельно.

Великая фантазерка Галка придумала, что в Челябинск прибыла для переформирования часть ее уже погибшего отца, что она кое с кем из знакомых ей офицеров переговорила, нас переоденут в солдатское об¬мундирование и увезут на фронт.

Я во все это верила и только переживала из-за бабуси. Мы стали копить сухарики. Но тут грянул гром. Как-то прознала о наших планах строгая классная руководительница и сообщила об этом еще более суровой Галиной матери. Нам крепко попало за «тайный сговор» и «недоверие к командованию, которое само знает, кого куда и когда послать». Тогда-то я и начала писать стихи, чтобы выразить все переполнявшие меня чувства. К счастью, я уничтожила эту высокопарную и бездарную мазню где-то лет в 15, когда увлеклась большими поэтами, особенно Лермонтовым.

Аделаида Сванидзе «Мое военное отрочество: Челябинск» (сборник «История людей», том 7).

Комментарии
Комментариев пока нет