Новости

По словам свидетелей задержания, активиста посадили в полицейскую машину и увезли в ОВД Дзержинского района.

По предварительной информации, площадь пожара превысила 400 квадратных метров.

Плакат у участников марша изъяли сотрудники полиции.

Несмотря на случившееся, Касьянов продолжил участие в памятном мероприятии.

Сообщение о возгорании автомобиля поступило на пульт экстренных служб в 05:53 с улицы Буксирной.

Чп произошло минувшей ночью в доме по улице Голованова.

Из-за аварии на энергосетях электричество в домах пропало в ночь на 26 февраля.

С 27 февраля за проезд придется платить 25 рублей.

Спортивный объект осмотрел глава Минспорта РФ.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Подвиг - это путь

30.09.2004
Сентябрь в Челябинской картинной галерее был ознаменован ярким событием - персональной выставкой челябинской художницы Людмилы Костиной. Людмила Николаевна - художник-монументалист, ее работы можно было видеть во дворцах культуры, лечебных учреждениях, техникумах и институтах. Но она не менее свободно чувствует себя и в станковой живописи, которая была представлена на выставке. Звучание ее картин показалось мне настолько мощным, что закружилась голова. Такого цвета, таких перспектив видеть не доводилось.

Сентябрь в Челябинской картинной галерее был ознаменован ярким событием - персональной выставкой челябинской художницы Людмилы Костиной. Людмила Николаевна - художник-монументалист, ее работы можно было видеть во дворцах культуры, лечебных учреждениях, техникумах и институтах. Но она не менее свободно чувствует себя и в станковой живописи, которая была представлена на выставке. Звучание ее картин показалось мне настолько мощным, что закружилась голова. Такого цвета, таких перспектив видеть не доводилось. А сама Людмила Костина - полнейший антипод своих работ. Невысокая, хрупкая, с тихим голосом. Но после нашей беседы я поняла, что маленький автор таких больших в прямом и переносном смысле картин - не парадокс, а скорее закономерность.

"Я помню, как закончилась война"

-- Людмила Николаевна, вы родились в семье челябинских предпринимателей. А это - 1939 год. Как такое возможно?

-- От нас, маленьких детей, в тревожное время скрывали, что наши предки занимались предпринимательством. Потому что мой отец единственный из всей семьи остался живым после той резни, которая происходила в нашей стране. Белочехи, когда освобождали Челябинск, разграбили наш дом и зарезали отца моей бабушки. Вечером было застолье, прадед сидел во главе стола, а в 4 часа утра его нашли на том же месте, большой кухонный нож был воткнут между лопаток: Прадед, Карп Сысоев, был хозяином Шершневского бора, всех гонял оттуда, все запрещал. Карпа за крутой нрав прозвали чертом. Бор обязан своим существованием нашей семье. Его бы давным-давно повырубили, а они ни одной травинки не давали истоптать, потому что видели, какая это ценность. И город был вынужден строиться вокруг бора.

Мои предки Сысоевы были приглашены в Челябинск из Перми семьей Покровских, известных городских просветителей. Сысоевы работали управляющими. Конечно, через их руки проходили большие деньги. Не знаю, были они предпринимателями или нет, но это были те деловые люди, которые создали наш Челябинск, следили за культурой, за порядком, за тем, чтобы город был цивилизованным.

-- Ваше детство прошло в Челябинске?

-- Дом Покровских в селе Покровское разрушили, но у них в Челябинске осталось много домов. Наша семья поселилась на улице Омской, около 17-й школы. Моего отца и Ниночку, его сестру, из школы вышвырнули как детей богачей. Больше отца ни в одно учебное заведение не принимали - он полностью самоучка.

В конце улицы шла железнодорожная ветка, в 1941-м на нее подгоняли вагоны с эвакуированными. Недалеко от нашего дома эти вагоны открывали, оттуда выходили беженцы, там же дежурили медсестры. Этот район назывался Переселенка. Улицы были заполнены тысячами людей, и всех их надо было кормить. Бабушка вместе со своими подругами добровольно организовали пункт питания. Пекли день и ночь. Мой отец потом вспоминал: "У нас в доме были все время какие-то черные женщины". Бабушка мне рассказывала совершенно невероятные истории. Открывает дверь - а на пороге три-четыре трупа. С вечера все было съедено, а до утра, пока снова испекут, люди не выдерживали.

Многое из детских воспоминаний потом вошло в мои картины. Я помню, как закончилась война. Отец повез меня к бабушке в Полетаево. Я была девочкой пяти лет. И поскольку ехать туда из Челябинска на велосипеде далеко и трудно, я правую ножку содрала до крови. Приезжаем, а там, оказывается, сестра моей матери Зиночка, и ее подружка возвратились с войны. Мою тетю 14-летней взяли на фронт медсестрой. Она участвовала в боях, дошла до Берлина, и вот вернулась, такая гордая и красивая. Подходит к отцу и говорит: смотри, что ты сделал с ее ногой! Открывает свою медицинскую сумку, смазывает мою ножку и обматывает ослепительно белым бинтом шириной в полторы ладони. Зиночка была такая чистая и от нее так хорошо пахло. Я ее потом нарисовала в картине "Возвращение дочерей".

А потом начались такие муки в 50-е годы. Опять голод, меня отправили в Чебаркуль. Там стояли очереди за хлебом - нас звали с вечера писать номера химическим карандашом, ночью дежурить, в 5 часов утра очередь снова переписывали, номер продвигался, потому что кто-то терялся за ночь. И вот, наконец, часов в 9-10 приезжала маленькая лошадка, привозила ящик с хлебом, а народу было море, номера уже перевалили за 500. Этот пятый чебаркульский магазин я изобразила в картине "Хлеб". Когда чебаркульцы приехали на эту выставку, были поражены: "Как ты смогла все это запомнить!"

"Кто в Париже, кто в Германии, кто в Швеции"

-- Откуда у вас дар художника?

-- Все женщины в нашем роду прекрасно занимались рукоделием. Делали это с самозабвением необычным. Моя тетка бежала от террора в Екатеринбург, выучилась там на архитектора-строителя, а потом стала работать в Челябинске директором экспериментальных мастерских, которые находились в круглом доме на площади Революции. Там стояли печи, она обжигала в них для нас кукол, а мы, маленькие, лепили их, раскрашивали, а потом продавали за десятчик, на эти деньги покупали мороженое. Так что дар рисовать у меня еще тогда проявился.

Нужно сказать, что я получила очень хорошее образование в 17-й школе. Она была переполнена - нас выпустилось 11 десятых классов, но педагоги были замечательные - ведь это были эвакуированные преподаватели из Ленинградского университета. А на переменах мы никогда не шалили. Огромное количество девочек (17-я школа была женской гимназией) выходили из кабинетов, вставали в круг, и этот круг двигался по часовой стрелке вдоль всего коридора и пел. А в центре ходили наши учителя, подпевали, ставили нам голос.

Вот с таким багажом я поступила в Свердловское училище, где преподавателями у нас были Мосин и Брусиловский. Они нас сделали фанатиками изобразительного искусства. Любой более-менее приличный педагог должен быть таким.

Мы учились вместе с Константином Фокиным, и так учились, что, недолго думая, обошли на повороте всех и вся. Когда приехали поступать в Академию художеств, нас не приняли - сказали, что мы слишком боевые. А в Мухинку приняли. Там желающих поступить на отделение монументальной живописи было 350 человек, а мест всего восемь, из них два - для иностранцев. Сейчас наши однокурсники кто в Париже, кто в Германии, кто в Швеции. Свердловчанин Валерий Мишин - президент Лондонской академии графики.

-- Вы, наверное, одна девушка были на курсе.

-- Не только на курсе. В то время на монументальное отделение вообще девушек не принимали. Это уж потом их стали брать, когда парни начали мельчать в российском государстве.

"И мне вынесли вердикт - закрасить роспись"

-- Когда вы вернулись в Челябинск, наверное, сразу пошли заказы.

-- Я работала так, как позволял мой интеллектуальный и творческий багаж. А Челябинск не был к этому подготовлен. Меня сразу же бросили в авангардисты, кем я никогда не являлась - я была просто лидером, вот и все. И этим ярлыком травили меня буквально до прошлого года. Любая роспись проходила с таким скандалом, что не приведи господь.

-- Что это была за история с росписью "От каждого - по способностям, каждому - по труду?"

-- Эта роспись до сих пор сохранилась в юридическом техникуме. Два раза туда прилетал на собственных самолетах республиканский художественный совет. Всю ночь они пили коньяк, угощались за столом длиной в 10 метров, а наутро весь горком партии, райком ЧМЗ и Союз художников во главе с Головницким пили из нас кровь. Я выходила в сером костюмчике, в мини-юбочке, поскольку была тогда молодая и даже красивая. И мне вынесли вердикт - закрасить роспись. Наши ребята-монументалисты ее отстояли. Там была еще одна стена, и они мне сказали: раз к тебе доверия нет, мы сами сделаем роспись по твоим эскизам. Я вечером приходила, давала им указания. А наутро то, что они сделали, смывала и переписывала. Ребята все видели, но молчали: они знали, что это был театр. И театр этот продолжается до сих пор. Когда мой сын Модест перед открытием выставки пришел сделать снимки с росписи, его схватили, вызвали наряд милиции, задержали и выпроводили за дверь.

-- Как рождались темы ваших работ?

-- Прежде всего решается цветовое пятно. Потом возникает идея и она обязательно должна быть гражданского звучания. Чтобы зритель, живущий в этом городе и с этой росписью 100-300 лет, всегда был счастлив и благодарен жизни за то, что она свела его со словом, которое произнес здесь художник. Задача монументального искусства - давать жизнь, делать ее высокой и радостной. А отсюда идет тема - история родины, жизни человека. Так нас учили и готовили лучшие преподаватели и художники Ленинграда. Понимаю, что мы сейчас стали как динозавры, мамонты.

-- Роспись здания требует, наверное, еще и очень хорошей физической подготовки.

-- У меня она есть. В Свердловском училище я была инструктором по туризму, а позже выступала на лыжных соревнованиях за студенческую сборную Ленинграда. И моя спортивная молодость мне очень помогла. В доме-интернате Каштака я расписывала стену высотой в два этажа. Там стояли леса, а наверх никак не могли поднять доски, чтобы мне сделать верхнюю часть росписи. Нашли только одну досочку, а мне туда нужно было поднять ведро с водой, колера, кисти, взобраться самой. И все это было сделано самым блестящим образом на одной доске. У нас почему-то не хотят уважить художника. Бьются они, конечно, и гибнут, не доживая до сорока. Со мной пока такого не случалось - и не дай бог, потому что надо еще пол-Челябинска воспитать.

-- Как пол-Челябинска?

-- Ребят сейчас в вузах не готовят. Не дают высокое образование, не дают им в руки факел. У нас проблема стоит по России - зажечь в русском человеке гордость за свою страну.

Молодежь, с которой я занимаюсь сейчас в художественном училище, ничуть не хуже нас. Эти ребята в силах встать на плечи своих предшественников. Ни одно поколение не состоится, если не встанет на плечи предыдущего. Прервать эту цепочку никто не имеет права. Задача монументального искусства - подставить плечо, настроить на подвиг. Подвиг - это не значит прыжок. Это путь. Истина в пути.

-- Сейчас, как никогда остро, стоит проблема сохранности настенных росписей и защиты прав художника.

-- У меня есть роспись в коркинском Дворце культуры. Мы вместе с бригадой все сделали - штукатурку, грунтовку, роспись. И я захотела немного передохнуть. Съездила домой на новогодние праздники. Приезжаю - а леса убраны, роспись обнародована. Я говорю: "Она же не закончена, ее доделать надо!" А генеральный директор Челябинскугля отвечает: "Нам и так хорошо". Роспись сочли подарком, прикрывшись тем, что угольный разрез терпит кризис. Так с 1993 года она стоит незаконченная. А художник должен свою работу завершить во что бы то ни стало - ведь она делается на долгие годы.

-- Из 17 выполненных вами настенных росписей много ли сохранилось?

-- Да почти ни одной. Только в коркинском Дворце культуры и в юридическом техникуме. Везде одна и та же история. Приходит новый директор, интерьеры меняет, перекрашивает, потолки понавешивает, в общем, делает невероятную берлогу для своих интересов. И никто не скажет ему, что так нельзя. Мне кажется, сейчас для нас самым актуальным был бы лозунг: "Что сработано, то свято". Ничего не нужно переделывать, потому что на любого умника всегда найдется больший умник, а на любого дурака - больший дурак.

-- Вы не отстаивали свои права?

-- В свое время Советский Союз в Стокгольме не подписал петицию об охране авторских прав. Считали, что государство настолько сильно, что само может защитить художника. А когда все рухнуло в одночасье, художники встали перед фактом разворовывания и уничтожения своих работ, скупки за бесценок, перепродаже за границу вчетыредорога.

"А для чего у меня в Варламовке огород?"

-- Вам снятся ваши картины?

-- А как же. Они все у меня тут, в голове. И просятся на холст. Истинному художнику не творить нельзя.

-- Но вам же денег за это не платят.

-- А для чего у меня в Варламовке огород? Я сейчас вместо того, чтобы с вами здесь беседовать, должна была ехать туда. Когда пришлось трудно, стало нечего есть, я приняла решение. Столько-то времени я рисую, а потом снимаю все, что на мне есть, закидываю краски, надеваю спортивный костюм, беру с собой кеды и лопату. Все, что я выращиваю на огороде, едят двое моих сыновей, их невестки и пятеро внуков.

-- Не могу не задать вам вопрос о личной жизни. Вы были замечательной парой с Константином Фокиным, оба - художники-монументалисты. Почему ваш семейный дуэт распался?

-- Мы познакомились еще в Свердловском художественном училище. Так давно, что я даже не помню, когда мы поженились. Мы были юными, потом молодыми, потом пришли в мастерство, потом подняли высокий стиль, и, наконец, встреча двух стилей, двух точек зрения приняла кризисный характер. Пришло время каждому создать свою творческую республику. Тем более, нам дали каждому по своей мастерской. Практически жизнь пережила нас.

-- А профессиональное соперничество было между вами?

-- Никогда. Мы все время друг другу помогали и советовали. Константин и сейчас знает, что ему без моего совета не прожить.

-- Творческого совета?

-- Совет разный бывает. В нашей жизни растеряться нетрудно. В подвиге его может дать только подвижник.

Олеся ГОРЮК

Комментарии
Комментариев пока нет