Новости

Девушку искали почти сутки.

К счастью, водителя в машине не было и никто не пострадал.

Еще несколько человек получили травмы различной степени тяжести.

Молодого человека задержали с крупной партией наркотиков.

Палец 7-летнего мальчика застрял в ручке сковородки.

День Защитника Отечества отметят ярко и креативно.

Робот Т800 двигается и отвечает на вопросы любопытных.

Научное шоу «Астрономия» пройдет 25 и 26 марта.

Деятельность подпольного игорного заведения была пресечена правоохранительными органами.

Чудовищные нарушения санитарно-эпидемиологических норм выявила прокурорская проверка.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Заказ еду Екатеринбург, подробное описание здесь.
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Родные вы мои больные...

14.10.2004
Вспоминает бывшая медицинская сестра областного противотуберкулезного диспансера Светлана Левина

Анатолий СТОЛЯРОВ
Челябинск - Троицк
Челябинск

1963 год. Мы, семнадцатилетние девчонки, после окончания Троицкого медицинского училища попали по распределению в Челябинский областной противотуберкулезный диспансер (в то время он назывался госпиталем инвалидов Великой Отечественной войны). Но лечились в нем не только фронтовики-инвалиды, лежали в нем люди разных возрастов, все они были тяжко больны туберкулезом, у большинства из них эта болезнь протекала в открытой форме.
Родители сокурсниц, распознав, где мы работаем, очень скоро перевели своих дочерей в другие места, в "незаразные отделения", лишь я да моя подружка остались работать в тубдиспансере. Сейчас, по прошествии стольких лет, я ни о чем не жалею и благодарна судьбе, что так все и случилось.

Вспоминает бывшая медицинская сестра областного противотуберкулезного диспансера Светлана Левина

Анатолий СТОЛЯРОВ

Челябинск - Троицк

Челябинск

1963 год. Мы, семнадцатилетние девчонки, после окончания Троицкого медицинского училища попали по распределению в Челябинский областной противотуберкулезный диспансер (в то время он назывался госпиталем инвалидов Великой Отечественной войны). Но лечились в нем не только фронтовики-инвалиды, лежали в нем люди разных возрастов, все они были тяжко больны туберкулезом, у большинства из них эта болезнь протекала в открытой форме.

Родители сокурсниц, распознав, где мы работаем, очень скоро перевели своих дочерей в другие места, в "незаразные отделения", лишь я да моя подружка остались работать в тубдиспансере. Сейчас, по прошествии стольких лет, я ни о чем не жалею и благодарна судьбе, что так все и случилось.

Наука доброты

С первых же шагов нас окружили вниманием и заботой старшие коллеги-товарищи. Память не сохранила их фамилии, но имена знаю: заведующий хирургическим отделением Галей Амирович, хирург Борис Александрович, доктор Лариса Александровна. Сколько же сделала для нас, зеленых медсестричек, с виду неприветливая и строгая, но внутри благороднейший человек эта женщина-врач! Она любила и воспитывала нас, как мать, она передавала свой богатейший опыт, учила, как относиться к больным, этим людям с израненными душами, смотрящими смерти в лицо. Мы быстро усвоили науку доброты, науку этих врачей с большой буквы. И я полюбила своих больных, ведь стали они для меня как отец, брат, мать или сестра: Только очень больными и потому особенно родными людьми.

Помню первого своего тяжелобольного. Было ему около сорока лет. Он, наверное, чувствовал близкую свою смерть, и очень ему хотелось говорить о жизни.

-- Сядь, Светочка, со мною рядом, послушай немного:

И рассказывает мне о своих детях, о жене, какой он построил для них удобный дом и как жить в нем хорошо.

Я слушаю его, говорю, что у меня, кроме мамы и папы, никого нет. Он взял мою руку, посмотрел на ладонь:

-- Вижу, все у тебя будет, деточка, - хорошая семья, муж, двое крепких сынов вырастишь, ты только очень люби их. Люби жизнь и все, что окружает тебя. Ты такая светлая, ласковая, добрая и совсем не боишься нас, тубиков. Но ты все равно остерегайся заразы и руки хорошо мой после нас. Вот дал бы Бог мне такую сноху!

Ничуть не грешу против истины. Может быть, этот нелюдимый человек никогда бы не сказал того, но ему надо было выговориться напоследок, это были слова человека, уже заглянувшего в свою могилу.

Выхожу после короткого отдыха на работу, а его кровать чистенько заправлена:

Как я рыдала! А врачи все вокруг меня:

-- Так нельзя, Светочка! Нельзя брать на себя все горе, это наша работа. А другим больным каково? Ведь они тоже переживают, глядя, как ты убиваешься! Мы вместе вытаскиваем человека из зубов смерти: иногда побеждаем, а иногда нет:

Меня долго учили этому, но я никак не могла привыкнуть, плакала над каждым умершим. Только потом поняла: наши чудо-доктора делали все возможное и невозможное, чтобы спасти человека, до конца сражались за каждую жизнь.

Помню, как впервые присутствовала на операции. Врач-анестезиолог Рэм Александрович дает больному наркоз, я контролирую его пульс, давление, частоту дыхательных движений, и: наступает очередь хирургов. Вскрывают грудную клетку, и о: ужас! Они черны, как уголь!

-- Не бойся, Светочка! - смеется сквозь маску хирург. - Это легкие обычного курильщика.

А еще помню, как положили к нам в госпиталь молодого человека, говорливого да веселого. На рентгене выявилась тень в легких.

-- Я к вам ненадолго, девчата. Чуток подлечусь, а после того немедленно на какой-нибудь из вас женюсь. Уж очень вы милые и обходительные.

:Помню ту операцию. Вытащил из его грудной клетки Галей Амирович отсеченное - розовое творожистой консистенции. Смотрю, глаза у заведующего отделением округлились. Так я впервые увидела наяву злокачественную ткань. Увы, операция оказалась бесполезной, метастазы расползлись по всем органам:

После операции для меня начиналась основная работа. Привозят больного на каталке, а я уже промыла и простерилизовала многоразовую систему оттока мокрот из легких, вскипятила шприцы, собрала и опробовала аппаратуру. Подсоединяю ее к трубкам, выведенным из легких прооперированных больных, запускаю систему и слежу за ее работой.

Странная это была аппаратура, в нее входила открытая колба с ртутью, в которую по мере испарения я то и дело подливала ртуть. Пузырек с этим жидким металлом всегда был у меня под рукой.

:Мы вводили больным сильные антибиотики. От этих препаратов то и дело развивалась аллергическая реакция: глаза, брови так распухали, что уже и шприца не видишь. Врачи меня жалели.

-- Уж очень ты на себя лишней работы взвалила, иди, отдохни: И не лезь ты, девочка, в самое пекло.

Предлагали профилактические прививки сделать. Но я отказалась: старшая медицинская сестра шепнула, что это может повлиять на здоровье будущих моих детей.

Разные люди, разные судьбы

Помню Юру. В тридцать своих лет он ни один срок отбыл в колониях за преступления. У него была особенно тяжелая - диссеминированная форма развития туберкулеза. Сделали ему операцию - удалили большую часть одного легкого и часть ребер. Чтобы облегчить страдания, ему было назначено внутривенное введение наркотика. Вижу, медсестра, которая должна была это делать, отказывается. Почему?

Оказывается, одну из медсестер Юра застращал, другую даже сильно ударил по голове только за то, что та несколько миллиграммов наркотического состава вместе с остатками воздуха вылила из шприца на пол.

-- Иди, Светочка, сделай мне укол, - просит меня Юра.

-- Ты же убьешь меня.

-- Не убью, только до капельки введи лекарство, я верю тебе.

-- Попадет в вену пузырек воздуха - и ты умрешь.

-- Туда мне и дорога!

Не знаю, как это у меня получилось, но пузырек в шприце я оставила.

Через четыре дня после тяжелейшей операции Юра сбежал. На вокзале затеял драку. Ему ударили туда, где не было ребер:

Привезли его к нам в тяжелейшем бреду. Мы опять отхаживали его, а он, придя в сознание, смотрел на нас по-собачьи преданными глазами и все пытался целовать наши руки. Нам было жалко Юру, потому что в этот момент он был не бывший убийца, а очень страдающий человек.

Среди бывших зеков запомнился мне еще один, звали его Евгением. Холеный, красивый, под два метра ростом, он был изможден туберкулезом и понимал, что жизни отмерено ему совсем немного. Однажды в мое дежурство он стал что-то варить на электроплитке.

-- Что такое? - спрашиваю.

-- Чай завариваю.

Увидел этот "чай" заведующий отделением Галей Амирович, накричал на Евгения, отобрал у него кружку и вылил содержимое. А меня к себе в ординаторскую пригласил и: дал волю гневу: почему я позволяю "чифир" варить?

-- А что это такое? - реву я.

Понял мой заведующий, что о "чифире" этом я - ни сном ни духом, и долго хохотал потом.

Ночью Евгений подошел ко мне, увидел мои зареванные глаза:

-- Прости меня, Светочка, что подвел тебя. Я думал, ты знаешь про чифир, а, оказывается, ты совсем еще дуреха. Хочешь, я тебе чего-нибудь почитаю?

Память у Евгения была изумительная, а язык развит, красив и совершенно чист. Он читал мне наизусть "Воскресенье" Толстого, превосходно знал Блока, Фета, Тютчева, Мея. От него я впервые услышала много неизвестных тогда стихов Пушкина. Со всеми этими сокровищами русской классики познакомил меня Евгений во время моих ночных дежурств. Сколько же прекрасного открыл для меня этот человек! До сих пор помню его одухотворенное лицо. Но как сочетались в нем - вор в законе и тонкий знаток классической поэзии и прозы?

Лежал в нашем отделении безнадежно больной солист Челябинского оперного театра Н. У него очень быстро разлагались легкие, а он сбегал из диспансера по вечерам и пел на сцене в "Аиде", "Князе Игоре". Привезут его после спектакля к нам, а он задыхается, и мы снова начинаем его отхаживать.

-- Девочки, - говорит он, - вы должны не только с палочками Коха бороться, прежде всего вы должны на спектакли ходить.

И мы ходили. По его контрамаркам, бывали у него за кулисами. В груди певца свистит и клокочет. Начинаю его уговаривать прервать спектакль, а он:

-- Нет, Светочка, вот допою - слышишь, как зал просит, - а после пусть везут меня ногами вперед.

А в зале овации, "Браво!", "Бис!" : Допел он, а потом на наших руках умер.

О мужьях и женах

Иного человека не успеют положить в госпиталь, а к нему уже торопятся со всех сторон родственники, друзья, коллеги по работе, и совсем не волнует их, что едут они к туберкулезнику и что рискуют они заразиться. Таким больным несравнимо легче справиться со своим недугом, потому что они не одиноки.

Случалось и другое. Вернулась я как-то из отпуска, а в тубдиспансере переполох. Больной Г., 26 лет, отец двух малолетних детей, выбросился из окна третьего этажа на асфальт.

Накануне у него побывала его жена и, узнав о его диагнозе, заявила: "Ты - тубик и теперь ни мне, ни детям не нужен!"

Он получил множественные переломы и был безнадежен, но мы, медики, всю ночь пытались спасти его. Помню, он все время маму звал: "Мама, мама! Где же ты, моя мама? Ну приди же скорее, мама:" Жену свою он ни разу не вспомнил. Понимал, наверное, в предсмертный свой час, что никому он теперь, кроме мамы, не нужен:

Помню мужчину, которому отняли обе ноги. Приехала к нему жена, а он:

-- Теперь, Катерина, ты полностью свободная. А мне помирать пора:

А Катерина как давай его по матушке ругать, на все буквы русского алфавита матюки вспомнила.

-- Я тебе, черту безногому, еще и башку твою оторву, если здесь на кого засмотришься! Вот тебе мое фото, на него и смотри, а то еще чего-нибудь оборву: Нет, вы поглядите, какие за ним крали ухаживают!

Ночью я услышала разговор в той палате, где безногий лежал.

-- Ну моя: ну моя! Ну моя дала дрозда!! Видал-миндал?! - с гордостью говорил инвалид.

Мужчины, соседи по палате, ему одобрительно вторили:

-- А ты, болван, чего ей наговорил! Нет уж, теперь мы тебе, кавалер окалеченный, заглядываться на девок-медсестричек не дадим!

И счастье этого безногого человека передалось всем. Вот ведь какие бабы есть на свете! Его ждут, его любят, а он, паразит, про вечный покой надумал:

О деликатности и любви

Нам категорически запрещалось принимать угощения от больных. Они тоже хорошо это знали. Но вот зовут меня в палату. Захожу, а там жена чего только не привезла своему мужу. Немедленно у двери выставляется "часовой", а больной, его жена и вся палата начинают меня уговаривать.

-- Светочка, ешь сливы, бери черешни, из нас никто не прикасался, потому все чисто и нет на них палочек:

Объясняю, что меня за это уволят. Тогда палата заявляет, что тоже никто есть не будет и сейчас все немедленно будет выброшено в окно. Не раз подобное бывало:

Съела грушу. Надо было видеть, какое счастье и озорство зажглись в глазах моих больных, какой радостью осветилось лицо жены больного: а все-таки они угостили!

Одеты мы были очень скромно. Строгие халат и туфли, тугая косынка и чтобы из-под нее ни прядки, ни локона. Как-то раз мы с подругой после работы собрались в оперу. Времени было в обрез, потому мы заранее нарядились, завились, подкрасились, надели туфли-шпильки, а поверх слегка халаты накинули, дежурство подходило к концу.

Зашла в одну из своих палат по делу. Чувствую, что-то не то. Примолкли мои родненькие, глаза таращат восторженные, потом на себе один липкий взгляд перехватила. Выбежала в коридор, а навстречу заведующий отделением Галей Амирович. Как он дал мне разгона за нарушение формы одежды!

На другой день одна из сестер рассказала. Как только я выбежала в коридор, в моей палате шум до потолка: "Ты как на Светочку посмотрел?! Попробуй, тронь ее, мы же тебя разорвем на куски!"

Досталось от больных и заведующему отделением.

-- За что обидели нашу медсестричку, Галей Амирович? Она же в театр опаздывала. Она же сама, того не ведая, и для нас красивый театр устроила. Эта юная ее красота лучше уколов и таблеток помогает. Глянешь на нее - душа поет и жить дальше хочется!

С особой болью вспоминаю своих сверстников - ребят и девушек, что лежали в нашем отделении. У многих из них туберкулез достиг такой стадии, что уже не оставалось никакой надежды. Многие это хорошо понимали. Были они как-то необычно красивы, светлы и благородны. Думаю, близость смерти очищала их тела и души. И чем ближе они подходили к своему пределу, тем неистовее стремились они любить друг друга, тем ярче расцветали их чувства.

Письмо

Помню Сергея, шахтера 28 лет. Ему удалили часть легкого. После операции сделалось Сергею особенно худо, и он стал уходить от нас. Весь день мы работали с ним. Спасли. Приезжала его жена с дочкой. Он потом поделился со мною: "Если, - сказала ему жена, - не вылечишься, о чем нам с тобою говорить?"

Очень переживал эту встречу Сергей, замкнулся, знала: по ночам слезами подушку слезами мочил, худел, а потом что-то произошло с ним, изменился, и стала я на себе его взгляды ловить. А однажды прямо заявил: "Полюбил я тебя, Светочка, за душу твою добрую, за глаза твои зеленые:"

Хотела сказать: "Но ты мне не люб". Вовремя сдержалась, вспомнила про того, что из окна выбросился: Говорю Сергею:

-- Родной мой! Ты очень хороший и поправляешься. Посмотри на свою жену, она же у тебя красавица. А то, что она тебе сказала, забудь, она у тебя молоденькая и просто испугалась. Да и слова эти - совсем не ее, а злых людей, что в уши ей нашептали. Скажи себе сам: "Вопреки всему буду жить и любить!" Главное, самому в это крепко поверить, тогда и беда от тебя отойдет.

Так и вышло потом.

А через четыре года, когда я своего первого сына от любимого человека вынашивала, получила от Сергея письмо. Вот оно: "Светочка, родная наша сестричка! Как же ты была права! Я живу в своей семье, и все у нас ладно. В тот самый день после операции я ведь умер. Да, да! Умер. Но ты, твои зеленые глаза смотрели мне в душу и звали меня назад из могилы. Я и шагнул навстречу твоим глазам. Спасла ты меня. Живи долго, милая. Как, должно быть, счастлив тот, на кого смотрят твои зеленые глаза:"

Из воспоминаний бывшего пациента Светланы

"Не могу забыть эту девочку в белом халатике. Привезут из операционной больного, он, как ребенок, тихо лежит. Потом начинает от наркоза отходить: "Пить!" - кричит. А пить ему нельзя. Начинает он бушевать. А Светочка навалится на него, пытается удержать. Да куда там! Включает тревожную лампу, прибегают ей на помощь две-три санитарки, кое-как утихомирят мужика. А потом она должна научить больного кашлять, чтобы мокрота отходила и шло заживление раны. "Ну, давай, мой золотой, кашляй!" - упрашивает его Светочка. А он глазами ей маячит, мол, отойди, девочка, ведь на тебя попадет. Санитарки отходят, а она остается. Ей надо придерживать рану, трубки, систему: "Ну, давай, милый, вместе учиться кашлять!"

Очень любила она нас, больных. Придет после отдыха на работу, а мы унылые, невесело смотрим и все про свои болячки говорим. Заглянет Светочка в палату, и будто луч солнца в нее войдет: "Ну, как вы здесь без меня, мои милые?" Умоет нас, зубы нам почистит, причешет, а кое-кому, простите, поможет и по-малому сходить. У нас, мужиков, после операции всегда с этим проблема была. Словом, для нас она была не медсестра, а воистину сестра и мать родная.

После неисчислимых уколов у нас живого места не было на ягодицах. Появится Светочка, и мы все к ней спешим со всего отделения, потому что лучше ее никто уколы не делал. Как-то подсчитали мы, по 60-70 уколов за смену у нее выходило! И, главное, совершенно безболезненно это у нее получалось".

Комментарии
Комментариев пока нет