Новости

Автолюбилельница на Skoda Octavia сбила коляску с четырехмесячным малышом на улице Корепина.

По предварительной информации, возгорание могло стать результатом поджега.

Четырнадцатилетняя девушка два месяца назад ударилась во время катания с ледяной горки и жаловалась на боль в ушибленном суставе.

Оно сможет выпускать продукцию, которая сейчас закупается за рубежом.

Инцидент произошел в Петроградском районе города минувшим вечером.

Инцидент произошел минувшим вечером на Шоссе Космонавтов.

Деньги предназначались для оплаты коммунальных услуг.

Агрессивного наркомана задержали сотрудники Росгвардии.

Учитывались разные аспекты проживания в регионе.

Молодой человек четыре месяца находился в федеральном розыске.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Я с тобой поговорю...

06.05.2005
Вести отцу, пропавшему без вести

Я убит подо Ржевом,
В безыменном болоте,
В пятой роте, на левом,
При жестоком налете.

Я не слышал разрыва,
Я не видел той вспышки, -
Точно в пропасть с обрыва -
И ни дна ни покрышки.
Отец, я часто думал, где и как ты погиб. В атаке ли сразила тебя пуля. На марше ли попал под бомбежку.

Вести отцу, пропавшему без вести

Я убит подо Ржевом,

В безыменном болоте,

В пятой роте, на левом,

При жестоком налете.

Я не слышал разрыва,

Я не видел той вспышки, -

Точно в пропасть с обрыва -

И ни дна ни покрышки.

Отец, я часто думал, где и как ты погиб. В атаке ли сразила тебя пуля. На марше ли попал под бомбежку. Или в госпитале, рухнувшем во время артналета. А может быть, пробирался ты после ранения в свой полк и подорвался на мине...

После войны ходили всякие слухи. Один божился, будто видел тебя - без ноги, а другой вспоминал, что попадался ты ему где-то в унылом отступлении. А цыганка нагадала матери: живой, ждите. И мы ждали. Зимними вечерами, когда мама и я с сестрой Леной сидели у остывающей печи, прижавшись к ней спинами, не раз было - вдруг стук в заиндевелое стекло, мы вздрагивали: не "тот ли самый" долгожданный стук - так мы представляли себе твое возвращение, но каждый раз в ночи за окном был не ты...

А ты, оказывается, убит подо Ржевом. Поверю поэту Александру Твардовскому. Так и буду считать. Только и там не найти мне твою могилку.

И во всем этом мире,

До конца его дней,

Ни петлички, ни лычки

С гимнастерки моей.

Я - где корни слепые

Ищут корма во тьме;

Я - где с облачком пыли

Ходит рожь на холме;

Я - где крик петушиный

На заре по росе;

Я - где ваши машины

Воздух рвут на шоссе.

Да, папа, тебя нет нигде. Я искал тебя, отец. Наверное, плохо искал. Но ведь от тебя не было ни строчки, ни буквы... Не за что было зацепиться. А из архивов мне сообщали, что "сложная обстановка на фронтах не позволяла установить судьбу некоторых военнослужащих". Некоторых...

Фронт горел, не стихая,

Как на теле рубец.

Я убит и не знаю,

Наш ли Ржев наконец?

Взяли тогда Ржев, отец, взяли. И сотни других городов отбили. Потом европейские столицы встречали наших с цветами. Пал и сам Берлин. Но теперь, отец, европейцы, которых тогда освободили, памятью ослабели. Уже не говорят "освободили", а - "освободились". Вроде сами освободились или освободились как-то само собой.

Мы уже много лет 9 мая празднуем Великую Победу. И каждый раз в этот день под оркестровую медь, под марш "Прощание славянки" я, отец, прощаюсь с тобой. Давно уже на праздничных улицах и площадях я не ищу тебя среди стариков с орденами на груди. Но все еще не могу сдержать слез, когда вижу кинохронику, на которой женщины бросаются обнимать вернувшихся с войны победителей. Нам не суждено было броситься тебе на шею...

Та война, отец, на которой ты остался, не закончилась и теперь, через 60 лет после победы. Уж очень не по нраву врагам России та наша Победа. Теперь они хотят ее отнять у нас. И отнимают! Как шакалы набросились, рвут на части. Нашлись и такие, которые "доказывают", что не фашисты начали войну, а мы. Что коммунисты - те же фашисты, а Сталин - тот же Гитлер. Нас хотят разоружить. Внушить нам, что ты напрасно воевал, напрасно погиб, да и жил напрасно.

Они хотят, чтобы я тебя предал. Чтобы я отказался от тебя. Чтобы отрекся от своего прошлого. И - в итоге - чтобы потерял сам себя.

И у мертвых, безгласных,

Есть отрада одна:

Мы за родину пали,

Но она - спасена.

Ты-то ее спас, отец, а я? Раз и навсегда родину не спасешь. Ее надо спасать каждый день. И не только на поле боя. Да и поле боя теперь не то, что прежде. Знаешь, отец, чем теперь воюют? Ложью, клеветой, оговором, сплетнями, анекдотами... Еще поэт сказал, что языки страшнее пистолетов. Теперь языками воюют государства. Кто кого переврет.

И никто перед нами

Из живых не в долгу,

Кто из рук наших знамя

Подхватил на снегу.

И я, отец, подхватывал твое знамя, чтобы броситься в атаку - в нашем клубе, на экране послевоенных фильмов. Я клялся вместе с Олегом Кошевым, бросался на амбразуру, как Александр Матросов, сбивал самолеты со свастиками, как Алексей Маресьев, и на допросах у меня пересыхало горло, как у партизана, которого офицер дразнил стаканом прозрачной воды. Я, отец, тебя плохо помню, но я не был безотцовщиной, потому что ты был всегда где-то рядом, а мама воспитывала меня на твоем образе, на образе мужчины, рядом с которым другие - ничто. Потом, уже в возрасте, я стал понимать, что мама как личность ни в чем тебе, прости меня, не уступала, а кое в чем, может быть, и глубже была. Она знала, что мне нужен отец, и потому тебя ставила на первое место. Мама всю жизнь посвятила нам, мне и сестре, замуж не выходила, прожила долго, больше восьмидесяти лет, чему сама удивлялась, вырастила нас, дала образование, дождалась внуков и правнуков. Знай, отец, что у тебя четыре внука - Слава и Юра у твоей дочери Лены, которой был месяц, когда ты уходил, Алексей и Таня у меня. А еще у тебя правнуки Игорь, Юра, Саша, Никита и Соня. Только один из них, Никита, подхватил нашу фамилию...

Кстати, вспомнил, как мама рассказывала про двух немецких солдат, которые норовили побеседовать с ней. И они как-то общались. Как-то немцы объяснили маме, что они - два брата, а было их четверо, что двое уже погибли, сами они тоже не оставляли себе надежд на спасение, и, поскольку оба не успели жениться, то - "капут фамилия". И показывали на меня, мол, береги сына, он - "нихт капут фамилия", а дочь - "капут фамилия". И ты, отец, перед отъездом сказал матери: если будет очень трудно, убереги сына, а дочь... Лену обижали эти слова...

Про немцев мама говорила, что они были разные, как и все люди. Но держались строго, поскольку это была их война. Не то что румыны, которые тоже стояли в нашем доме. Они были проще, что ни говори, они отбывали чужую войну. Праздник для них - мамалыга. Вывалят ее на стол из чугунка, разрежут ножом и уплетают. И будто бы припевали: "Мамалыга, молоко - Румыния далеко". Я тоже пробовал их мамалыгу - вкусная...

Я, отец, учился в Ростове и там, в краеведческом музее, обратил внимание на одну фотографию. На ней он и она, голова к голове, висок к виску - парень светловолосый, голубоглазый, нос с горбинкой, впалые щеки, взгляд внимательный, у девушки темные свисающие к плечам волосы, черные влажные глаза, припухшие губы. Цветастое платье, бусы. Вся мягкая, милая, домашняя, мирная. Оказалось, это немецкий офицер Вальтер Шноор из Франкфурта-на-Майне с женой. А рядом с этой фотографией - другие, любительские. На них - он же, в кругу сослуживцев, в позе завоевателя - кулаки на поясе, подбородок поднят и сведен к плечу, снисходительный взгляд из-под опущенных век... А рядом - виселица и неуклюже висящие на веревках люди в фуфайках... И другие такие же снимки - висящие на веревках и убитые в траншеях...

Вальтер Шноор из Франкфурта-на-Майне был убит под Ростовом-на-Дону, а фотографии, семейные и военные, были найдены в его кармане. Помню, тогда я никак не мог их совместить. Стихотворение, которое тогда я написал, заканчивалось обращением к фрау Шноор: "Я рос бы с отцом, если б вы не расстались с любимым. И кто виноват, что оставил он вас одну? На Майне, фрау, пули не выли в ту зиму, в ту зиму, фрау, пули простреливали на Дону".

Признаться, отец, во мне уже нет той ненависти к немцам, которую впитал с детства. Да и в оккупации мы опасались не столько немцев, сколько "классовых врагов". Помню, когда над нашим селом грохотал бой, мы отсиживались в кирпичном погребе соседей, и вдруг дверь отворил немецкий солдат. Мы сначала испугались, но потом успокоились: он уселся на ступенях у двери, чтобы переждать разгар боя... А однажды в село привели длинную колонну пленных. Их заперли в здании начальной школы и, видимо, держали взаперти не одну ночь. Когда их увели, мы, мальчишки, забрались в школу через окно и увидели: ступить некуда - так все было загажено...

Один немецкий солдат - Р. Рупп написал жене с фронта: "Иногда мне стыдно за то, что я любим".

Чтоб за дело святое,

За Советскую власть

Так же, может быть, точно

Шагом дальше упасть.

Нет, папа, советской власти. Дотянула она только до 1991 года. Хотели наши вожди ее подправить, подремонтировать, да не вышло из них ремонтников-реставраторов, разрушителями оказались.

Многое изменилось, отец. Не во все ты и поверишь. Нет Советского Союза. Нет Средней Азии с пустыней Кара-Кум, по пескам которой ты "на действительной", как говорила мама, совершил свой многодневный конный переход. И даже наша Украина уже - заграница. Могила матери, выходит, на чужбине. И в другой стране мой дом родной.

Я и думаю теперь: есть ли смысл у войны? Чего ради такие жертвы? Зачем сопротивляться супостату? Сдайся и живи. Самые интеллигентные наши умники, поумневшие еще больше, так и говорят: превыше всего - человеческая жизнь. Вроде правильные слова. Главное - сохранить жизнь. Смертью ничего не докажешь и ничего не изменишь. Умирать - глупо. Франция сдалась - и ничего, все в порядке. И Чехия сдалась, и Румыния, и Венгрия. Вся "умная" Европа сдалась. И не проиграла.

Вроде правильные слова. Когда на дворе мир. А если огненный вал врага накатывается из-за горизонта? Что должны чувствовать парни, мужики, когда враг приближается к дому? Что сказать женщинам и детям? "Мы хотим жить"? Пусть враг придет в наш дом и распоряжается в нем как хочет?

И то верно, что Россия - не Франция. С ней не шутят, не играют и не заигрывают. Никто не грозился стереть с лица земли Париж. И никто не обещал превратить французов в рабов, в быдло...

Завещаю в той жизни

Вам счастливыми быть

И родимой отчизне

С честью дальше служить.

Ах, отец, не в чести нынче такие слова. Россия в унынии и тоске. Шатко под ее ногами. Обессилила она, обескровлена. Качается от слабости. Сама себя изнурила, да и подсобили ей со стороны.

И не удивительно: слишком тяжело далась нам победа. Слишком много было пролито крови. Если считать не только погибших, но и тех, кто мог родиться, но не родился, война отняла у России 100 миллионов душ. А сколько оставила сирот, беспризорных, искалеченных судеб? С того черного посева войны жатва долгая...

Горевать - горделиво,

Не клонясь головой,

Ликовать - не хвастливо

В час победы самой.

Да, отец, пока горюем, а не ликуем. Но - (как тогда говорили?) - будет и на нашей улице праздник. Жизнь, она полосатая. Как ни широка черная полоса - минует, придет белое время. Не пропадет Россия без вести.

Михаил ФОНОТОВ

Комментарии
Комментариев пока нет