Новости

Среди пострадавших – два несовершеннолетних мальчика.

Удар ножом он нанёс в ответ на попадание снежком в лицо.

Открытие автомобильного движения запланировано на 2018 год.

В Пермском крае осудили мужчину, который более полугода избивал несовершеннолетнюю.

Выставка получилась уникальной, поучительной и чуть-чуть ностальгической.

В праздничные выходные посетителей порадуют интересной программой.

Школьники встретились с участниками Афганской и Чеченской войн.

Хищника вел по проспекту Ленина неизвестный мужчина.

Мама дошкольницы успела отдернуть дочь и льдина ударила по плечу ребенка.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Верхнеуральск, все помню...

23.05.2006
Мария Васильевна Гревцева: ностальгия по детству

Михаил ФОНОТОВ
Челябинск

Когда Мария Васильевна Гревцева, в девичестве Селедкова, пригласила меня в гости, чтобы рассказать о своем детстве в Верхнеуральске, я уже был знаком с ее мужем Николаем Михайловичем, безногим инвалидом войны. В апреле ему - 85 лет, а она несколькими годами моложе. Признаться, я подумал тогда, что иду, как не раз бывало, к двум немощным старикам, которые, с кряхтеньем и пыхтеньем, коротают дни в запущенной квартире...

Мария Васильевна Гревцева: ностальгия по детству

Михаил ФОНОТОВ

Челябинск

Когда Мария Васильевна Гревцева, в девичестве Селедкова, пригласила меня в гости, чтобы рассказать о своем детстве в Верхнеуральске, я уже был знаком с ее мужем Николаем Михайловичем, безногим инвалидом войны. В апреле ему - 85 лет, а она несколькими годами моложе. Признаться, я подумал тогда, что иду, как не раз бывало, к двум немощным старикам, которые, с кряхтеньем и пыхтеньем, коротают дни в запущенной квартире... Но нет, квартира оказалась опрятной, ухоженной, старики еще отнюдь не дряхлые, а на столе уже красовались тарелки с закусками, к которым Николай Михайлович тут же прибавил бутылку водки. Мы с ним пили водочку, закусывали, а Мария Васильевна читала свои записки, то и дело отрываясь от них: "Вы ешьте, ешьте"...

Эти записки Мария Васильевна мне отдала, и когда я их еще раз прочитал, меня вдруг осенило: "Господи, ведь вот он, образ русской женщины, а в нем - образ самой России..."

Часть первая. СВЕТЛЫЕ ДНИ ДЕТСТВА

Река Урал. Волчий мех. Собака Рикус. Кролики и голуби. Лошадка Карюха. Сенокос.

Мой брат Боря родился в апреле, когда зеленеет трава и в рощах распускаются тополя. Родился он в городе Верхнеуральске третьим ребенком в нашей семье.

Верхнеуральск - это город нашего детства. Через город протекала полноводная в те годы река Урал. Вода в ней была чистая, мягкая, прозрачная, пили мы ее некипяченой. Во время весеннего половодья река разливалась по одну сторону на три километра, до самой горы Извоз.

В детстве мы думали, что Урал наш берет начало с горы Иремель, которой мы любовались в солнечную погоду - на ее вершине долго белел снег. По берегам реки росли ивы, опускаясь своими ветвями с блестящими листьями в воду, и такое было впечатление, как будто ивы плывут вместе с водой.

Весной по берегам цвела черемуха, дурманя своим ароматом. Берега становились белыми, а когда черемуха отцветала, лепестки осыпались в воду и вода была белая, будто цвел сам Урал. Пойду утром за водой с ведрами на коромысле - постараюсь побольше зачерпнуть лепесточков, такие они белые-белые...

А как пели соловьи! Слушаешь и радуешься, что вновь весна и обновляется вся природа.

Мне не спится, не спится, не спится,

не приходит желанный покой,

соловей, незаметная птица,

вдруг защелкал, запел за рекой.

Наш город окружают высокие горы, по которым я скучаю. Когда мы уехали из милого нашего городка, мне он долго снился. Была такая ностальгия... А когда подъезжаешь к городу и снова видишь эти дорогие сердцу горы, слезы радости застилают глаза. Это наша с братом Борисом родина...

Вот она какая

родина моя.

Без конца и края

горы, речка и поля.

Родители наши были люди свободной профессии. Отец зимой катал валенки, а летом уходил на прииски добывать золото. В свободное время любил охотиться. Он был хорошим охотником. Зимой убивал волков, зайцев, белых куропаток с красными глазами и серых рябчиков. Весной охотился на уток-селезней и чирков. Принесет их, как рыб, на кукане. Мы уставали их обрабатывать, но зато как в русской печи мама их целыми зажарит - ешь сколько хочешь.

Улица, на которой мы жили, называлась "Пятилетку в четыре года". Там у нас был маленький домик. Там Урлядка текла и Урал недалеко. А отец ходил на охоту в Смирновские леса, за Каменную сопку, к Софроновскому хутору. Больше всего ходил в форштадтскую сторону. За Урлядку, за тюрьму.

Волчьи шкуры папка выделывал сам. У нас был красивый волчий тулуп с большим воротником, покрытый серым сукном в мелкую черную полоску. Волчий мех был теплый и красивый, по бокам шкуры - кремовый, а в середине - черно-серый. Бывало, папка расстелет его на пол - большой, мягкий, пушистый, мы играли с Борей на нем, и папка играл вместе с нами. Нам было весело. Когда, уже в войну, мама заболела, жить было трудно, и мы его продали.

У папки была гончая собака, звали ее Рикус, она с ним всегда ходила на охоту. А то побегу я на Каменную сопку - и она со мной. Мы ее любили, она все понимала, как человек.

Когда в 1941 году отец ушел на фронт и вскоре погиб, собака это почувствовала: неделю выла и выла, ничего не ела. Мама и уговаривала ее, и плакала вместе с ней. Потом она от нас ушла. Мы ее долго искали, но не нашли. А через несколько дней пришло извещение о гибели нашего отца. У нас было большое горе. А собака раньше нас узнала о гибели своего хозяина.

У отца было много кроликов. Он очень за ними ухаживал. И нам разрешал их кормить. Кролики были белые, черные, серые. Папка сделал такой домик с полочками и перегородками, каждая крольчиха жила своей семьей. У нас, детей, было много радости, когда появлялись маленькие крольчатки.

А для голубей папка сделал загон. Голуби были очень красивые, с мохнатыми лапками, с веерными хвостами, - белые, пестрые, шоколадные... Он их утром и вечером выпускал на волю, они улетали высоко в небо и кружились там, радуясь полету.

Еще была у нас лошадка, звали ее Карюха. Умная, все понимала. Вечером мы с папой ездили в ночное на берег реки Урал. Лошадка, пофыркивая, паслась на лугу, а мы ловили рыбу. Рыбы в Урале было много, особенно налимов. Варили уху. Ужинали. Комаров было тьма, но горел костер, и дым от него нас спасал. Утром - туман... Он стлался над рекой. Было прохладно. Но как было хорошо!..

Встань, наше загорелое детство,

на высокое наше крыльцо,

постучись в постаревшие двери,

в наш дом ты ветром ворвись.

Для своей лошадки и коровушки мы косили на зиму сено. Папка брал меня с собой на покос, и собака Рикус тоже была с нами. Папка сделал шалаш, покрыл его сухой травой, я и сейчас чувствую запах разнотравья. Я варила похлебку, вечером кипятили чай, заваривали травку - душицу, клубничные листья, вишовник. Папка вставал очень рано, чтобы до жары покосить побольше. Утром и косилось легче: трава с росой. Днем, в самую жару, папка отдыхал. А мы с Рикусом собирали ягоды. Ягод созревало много, коса от них была красная. Зимой залезешь на поветь и выбираешь из сена сухие ягоды клубники. Когда подсыхало сено, приезжала мама с маленькими братишками. Мама с папкой сгребали сено, складывали его в копны.

Наша мама была красивая, добрая. Вечно осталась молодой. Хорошая хозяйка. Сама шила, вязала, пряла пряжу, ткала половики - был у нас небольшой ткацкий станок. Заботилась о нас и приучала к труду. Очень любила выращивать овощи, особенно капусту и огурцы. Капусту сажала до тысячи корней. А еще сажала брюкву.

Поливать была моя обязанность. Огород был за рекой Урал, но воду на полив брали из старицы. Это такая заводь, кругом камыши, вода в ней, особенно осенью, голубая и прозрачная, на дне видны водоросли. Вода голубая от неба. А небо высокое-высокое... Иногда осенью пойдешь поливать капусту, так тепло и уютно, а в небе, курлыча, косяком летят журавли. Прощаются с летом. На душе так хорошо, и не думаешь, что скоро закончится эта благодать.

Во дворе было очень много огуречных гряд. Огурцов нам хватало на всю зиму. Что из овощей оставалось, мы с мамой на своей лошадке в бочках привозили в манеж, на продажу.

Семья у нас была дружная и трудолюбивая, родители нас очень любили. Когда родился мой братик Боря, мне было одиннадцать лет. Нянька была готовая. Я с ним путешествовала, где мне хотелось. Посажу его в тележку на четырех деревянных колесиках (папка сделал сам), прихвачу бутылочку с молоком - и с подружками на Урал, купаться. Малыша закроем от солнца белым платочком, он спит, а мы купаемся до посинения. И бегом домой, чтобы согреться. А Боря сидит в своей коляске, смотрит на нас черными глазенками, улыбается. За такие прогулки, когда узнавали родители, меня не хвалили.

Папка больше всех любил своего маленького сыночка Бореньку. Он называл его Борис Годунов. Когда Боря подрос, папка стал брать его с собой. Посадит малыша в телегу, запряжет Карюху и вечерком где-нибудь накосит лошадке сена на ночь. Мама всегда волновалась. Папка скажет: "Ничего, пусть привыкает с детства к крестьянскому труду". А то посадит его на плечи и идет с ним в кино. Кинотеатр стоял напротив нашего дома, а фильм смотрели "Чапаев".

Все помню, как сейчас, у меня это осталось в глазах.

В 1938 году, летом, наш папка со своей бригадой старателей работал на прииске "Светлый", и нашли они там золотой самородок весом 900 граммов. За такой самородок в то время давали большие деньги. И мы купили дом на улице Розы Люксембург - просторный, три комнаты и кухня, много окон, большой двор и за двором большой участок земли - огород. Мы радовались такому простору, стали делать ремонт. Не успели сделать ремонт, грянула война.

Часть вторая. СИРОТСТВО

Похоронка. Без матери. Огород. Репа с маком. Луна над усадьбой. Хороший человек Николай.

Отец служил в разведке, на финском направлении. Повоевать ему пришлось недолго, он погиб в январе 1942 года. Нас осталось четверо. Жить было трудно. Мама, как могла, заботилась о нас, старалась накормить и приласкать. Мы ей тоже, как могли, помогали. Косили сено, делали кизяк, возили воду, выращивали овощи.

Давно не поет моя мама,

да и когда ей петь....

Дел у нее, что ли, мало,

ей все надо успеть.

О краски и запахи детства!

Как после дождя, вы свежи.

Тепло материнской ладони

в дремотной вечерней тиши.

Пусть так наивна та строка,

что в раннем детстве зазвучала,

я, как река от ручейка,

от той строки беру начало.

В 1943 году наша мама заболела, и в следующем году, 9 апреля, ее не стало. Ей было 39 лет. Горе было бесконечное. Нас осталось трое, два брата и я, старшая, ставшая им и матерью, и отцом. Жили дружно, помогали друг другу во всем.

Как сейчас помню, схоронили нашу маму, и в первую ночь к нам никто не пришел ночевать. Родственники одни на других понадеялись, и никто не пришел. Мы втроем провели самую страшную ночь в своей жизни. Мы даже дверь не закрыли. И сарай с коровой не заперли. А тогда воровали...

Дома было холодно. Мы, в одежде, забились в угол и так просидели всю ночь. С вечера горел ночник - в картошке выдолблена ямка, а в ней какой-то жир с фитильком. Когда жир выгорел, фитилек погас, и стало совсем жутко. Ночью пошел снег с ветром, ставни на окнах стали хлопать - было страшно, как будто мама пришла еще раз с нами проститься. Братишки мои уснули, а я все глядела на окна, на которые мороз наносил узоры, и задремала только тогда, когда стало светать.

Но надо было жить дальше. Жили, как могли. Родные не помогали. Мы все делали сами. Косили сено своей коровушке, перевозили его, сажали овощи. Хлеба не было. В сентябре 1944 года брата Петра проводили на службу в армию. Нас осталось двое, Боря и я.

Нам с Борей стало еще трудней в таком большом доме. Топить было нечем. Жили на кухне, остальные комнаты закрыли.

А война все шла и шла, и не было ей конца...

Мы трудились на огороде, который нас спасал. Вкуснее всех овощей была репа, крупная, сочная. Разрежешь ее, посыпешь маком, и зубы вгрызаются в мякоть. Землю копали сами. Помаленьку. Отдохнем и опять копаем. Боря помогал своей Мане, слушался меня, ему было восемь лет.

Весной есть было нечего. У нас там тетя Паша жила, богатая. Когда она хлебушек даст, я сама не съем, Боре отдам, и он его с жадностью съедал. Ох, как плохо жили...

В огороде было много подсолнухов, моркови, маку, гороху, бобов, картошки, репы, ароматного укропа. Зайдешь в огород вечерком - запахи дурманят, а ты стоишь босиком на прохладной земле, при ясной луне, а на сердце столько печали и некому ее высказать. "Мама, подари мне ласковое слово..." Луна всплывает над усадьбой, как бы распаренная в бане, и слышно свежее дыхание земли перед коротким сном. Подсолнухи крупные, с решето, с желтыми лепестками, низко опустили свои головы, как будто за день устали и тоже хотят отдохнуть.

Лунный свет зеленым дымом

растекается за тыном,

за окном на грядках сонных

желто светится подсолнух.

В 1945 году нас стало трое. Нас с Боренькой нашел добрый человек Николай. Мы с ним поженились. Свадьба была в Форштадте, в доме Смирновых. Домик у них маленький, а у нас - большой, но ведь сначала к жениху надо... Боря был нашим первым сыночком. Николай, как мог, воспитывал его, помогал делать уроки, вместе с ним рисовал, ходил в школу на родительские собрания и следил за ним, как за родным.

В мае 1945 года кончилась война, но жить стало еще труднее - год был голодным. И у нас опять горе - утонула в болоте наша кормилица-коровушка. Но жизнь продолжалась.

Николай работал, сам, безногий, на протезе, косил сено, занимался огородами. Купили телочку. Вскоре она стала коровушкой. Кормила нас. Боря помогал мне воспитывать моих дочек.

В 1952 году брат Петр вернулся из армии, женился и взял к себе Бориса, а вскоре отправил его в училище в Магнитку. Я очень переживала, ведь он мне казался совсем маленьким, плакала, не хотела его отпускать от себя. Но брат сделал по-своему, сказал: "Пусть учится, так будет лучше". Потом Боря часто приезжал, и мы радовались его приезду. Мы скучали друг о друге. Сами к нему ездили реже.

Борис взрослел, ему уже и пятнадцать. Старался учиться, пробивал себе дорогу сам. Но мы его всегда ждали дома.

Где он, тот мир родного крова,

начало всех моих начал?

Я в дом родной тот постучала,

забор, сиренью сплошь обросший,

за ним не видно ничего,

но я стою, стою, прохожая,

у дома детства моего.

Боря окончил училище, отслужил в армии, вернулся, окончил педагогический институт, женился на красавице Людмиле, с которой вырастил двух сыновей, Женю и Костю. А сам много лет работал в училищах, воспитывал молодое поколение.

Будь ты кем угодно, сколько ни броди по свету, сколько ни странствуй, назови себя хоть человеком планеты, хоть человеком космоса, но в твоей душе должна теплиться точка, с которой тянется-вьется ниточка твоей судьбы.

Почему нам необходимы эти грустно-сладкие воспоминания о детских годах? Зачем нам из старости возвращаться туда, в то невозвратное прошлое? Что мы там ищем?

Я знаю, что объяснения тому есть. Но не надо объяснений, не надо допытываться у себя, копаться в своей душе, пытаться поймать мимолетное. Греза боится полной ясности. Пусть что-то останется необъясненным.

Удивительно, как естественно среда, скорее крестьянская, чем городская, в середине двадцатого века, в России, на Урале, в старинном городке Верхнеуральске лепила и пестовала нравственно здоровых людей. Все это - ивы над рекой, соловьиные трели в цветущей черемухе, пойменные травы, шалаш на покосе, утренние росные ознобы, кролики, голуби, собака Рикус, лошадка Карюха и, разумеется, мама (именно мама) и папка (именно папка) - все так обыденно и буднично, но в них такое исконное, глубокое, чувственное начало, которое бережно сопровождает человека до конца его дней. Оно-то и помогло Мане потом удержаться на плаву жизни, сохранить себя и прожить долгую жизнь.

Такие семьи, как семьи Селедковых и Гревцевых, выпускали на жизненные дороги людей, умеющих трудиться, понимать, чувствовать и радоваться - жить и продолжать жизнь.

Комментарии
Комментариев пока нет