Новости

Дипломат скончался накануне своего 65-летия.

74-летнего пермяка подозревают в совращении школьницы.

31-летний Вадим Магамуров погиб в минувший четверг, 16 февраля.

Местный житель вступал с детьми в интимную переписку, после чего завлекал школьников к себе домой.

Переговоры Министерства строительства Пермского края с потенциальным инвестором замершего проекта прошли накануне.

По данным Минобороны, еще двое военнослужащих получили ранения.

Местный житель заметил пожар в доме у соседей и поспешил на помощь.

Уральские мужчины придерживаются творческого подхода в решении мобильных вопросов.

Есть и «зеленый подарок»: область выделила средства на завершение строительства очистных сооружений.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Война в глазах ребенка

22.06.2006
До долгожданной Победы были годы испытаний, потерь и слез

Я не участник Великой Отечественной войны, но ее живой свидетель в раннем детстве и, скорее, ее жертва. Моя память на всю жизнь сохранила некоторые эпизоды тех лет.
Я сидел на дне борозды картофельного огорода при отцовском доме в городе Усмани Воронежской (позднее Липецкой) области. Стоял июль 1942 года, в апреле мне исполнилось семь лет, но в школу меня родители не отдали, опасаясь попадания бомбы в здание школы.
Напротив меня сидела моя старшая 10-летняя сестра Клавдия и ревела во все горло.

До долгожданной Победы были годы испытаний, потерь и слез

Я не участник Великой Отечественной войны, но ее живой свидетель в раннем детстве и, скорее, ее жертва. Моя память на всю жизнь сохранила некоторые эпизоды тех лет.

Я сидел на дне борозды картофельного огорода при отцовском доме в городе Усмани Воронежской (позднее Липецкой) области. Стоял июль 1942 года, в апреле мне исполнилось семь лет, но в школу меня родители не отдали, опасаясь попадания бомбы в здание школы.

Напротив меня сидела моя старшая 10-летняя сестра Клавдия и ревела во все горло. Я реветь не мог, так как у меня судорогой свело скулы и рот не закрывался. Над нами все время склонялась мать, словно распустившая крылья курица. Она старалась нас успокоить, отвлечь и подстелить стеганое одеяло, так как после вчерашнего ливня в борозде было очень сыро и она опасалась простуды. Но у нее ничего не получалось, и она заревела вместе с нами, раскинула одеяло прямо на грядки картофеля и посадила нас на него.

Вся маскировка моментально пропала, скорее, наоборот... А прятались мы от немецких самолетов. В небе над нами шел воздушный бой. Несколько наших бело-голубых "ястребков" (так называли тогда истребители) пытались атаковать немецкие бомбардировщики, похожие на неряшливых мух, грязно-серого цвета, с черными фашистскими крестами. Самолеты издавали страшный грохот от работы моторов, стрельбы пулеметов и пушек. Хотя день был ясный, небо - голубым, было страшно. Было страшно еще и оттого, что наши красавцы-самолетики чаще занимались дымом и падали, а немецкий подбитый бомбардировщик я видел всего один раз, и то упал он далеко на границе горизонта.

Воздушные бои над Усманью происходили часто, если не ежедневно. На нашу железнодорожную станцию приходили воинские эшелоны для фронта или с фронта. Станция Усмань находилась в трех километрах от города. Немцам удавалось подрывать наши эшелоны с боеприпасами, и тогда они взрывались несколько суток подряд. А эшелонов было много. Дело в том, что в 60 километрах севернее нашего города был Воронеж, а около 60 километров южнее - большой железнодорожный узел Грязи Сталинградские. Теперь многое известно об этих битвах, а тогда...

Еще в прошлом году к нам ежедневно приходила горластая скандальная тетка со странным именем "уличком" и ругалась на отца, чтобы он эвакуировал свою семью, увозил отсюда. Отец не слушался. Она грозилась сообщить в НКВД и отправить отца в тюрьму как пособника немцев. Но разве этим отца испугаешь?

Он - старый (1893 года рождения) вояка, инвалид второй группы первой мировой войны, раненный в грудь пулей навылет, тяжело контуженный, замерзавший на поле боя, чудом оставшийся живым. Когда его раздевали в лазарете, не могли снять сапоги, разрезали их, и, как он говорил, вместе с сапогами исчезли пальцы с обеих ног. Но выжил бравый ефрейтор (у меня сохранилась его фотокарточка: в форме, с лихо закрученными усами и горящими глазами), благо сохранились руки, а руки оказались золотыми. Отец вырос сиротой, с детства освоил сапожное дело и потом на всю округу слыл большим мастером. За многие десятки километров к нему приходили заказчики обуви из деревень. Он шил модельные лакированные туфли и опушенные мехом полусапожки на шнурках и каблучке, которые и сейчас нет-нет да и снова выскочат в моду. Но жили мы по тем временам безбедно. И до войны, и в войну. В артели инвалидов отец возглавлял бригаду. Авторитет и известность его были большими. Поэтому не испугался он "уличкома", остался с семьей в своем доме и продолжал работать. Видимо, он по-своему был прав, так как многие знакомые и соседи поездили в округе, растеряли имущество и вернулись.

Но счастливое детство кончилось в 11 лет. Летом 1946 года отец слег, заболел водянкой, и в сентябре его не стало. Этот год в Воронежской области сложился неурожайным, наступил голод. Каких-либо сбережений в семье не было, и за зиму мать продала все имущество вплоть до елочных украшений, а весной 1947 года мы с сестрой начали распухать от голода. Тогда это не было редкостью. Довольно часто прямо на улице на моих глазах умирали распухшие от голода люди.

Грозное военное небо постоянно таило в себе сюрпризы. Во второй половине лета, после полудня, вдруг появился и стал нарастать тяжелый гул, похожий на одновременную работу многих моторов. Гул шел с западной стороны, крепчал, ширился и угнетал. А вскоре все небо с севера на юг покрылось маленькими сверкающими крестиками. Это были тяжелые самолеты, которые стройными рядами, вплотную друг к другу, на большой высоте двигались на восток. Вскоре и на востоке они закрыли небо, его не стало совсем: сплошные гудящие крестики, и все. Гул стал очень глухим, мощным, воздух стал вибрировать и больно давить на ушные раковины. Это продолжалось 30-40 минут, потом самолеты ушли на восток, а через два с половиной-три часа вернулись в обратном направлении - таким же строем, но с более высоким по тональности звуком.

Это происходило почти ежедневно в одно и то же время. Взрослые говорили, что немец или бомбит Сталинград, или перебрасывает боеприпасы, военную технику, а может, и живую силу. Полеты продолжались в течение месяца или больше.

А однажды утром мы не узнали свою улицу. Это была улица третьеразрядная, покрытая хорошей травой-муравой, с плохонькой дорогой для гужевого транспорта посередине. В общем, широкая деревенская улица с севера на юг. Теперь же от наших ворот до ворот напротив лежало совершенно мертвое пространство стертой в пыль земли. Мы стали бродить по этой пыли и находили то расческу, то помазок для бритья, то зубную щетку, ложку и даже один перочинный нож. Короче, предметы солдатского скарба. Взрослые говорили, что по нашей улице ночью прошло много тысяч солдат, крупное воин-ское подразделение. Прошли тихо, скрытно, не разбудив население. Только терялись в догадках, куда ушли войска: на юг в сторону Сталинграда или к Воронежу?

Однажды ночью нас разбудили соседи и сказали, что вдруг дико завыла их свирепая овчарка, потом забилась в конуру и по-щенячьи скулит, чего с ней никогда не было. Из земли около собачьей конуры что-то торчит и дымит едким дымом. Наши усадьбы заполнены этим дымом. Утром выяснилось, что торчит довольно крупного калибра неразорвавшаяся авиабомба. Таких бомб на город было сброшено много, они в шахматном порядке покрывали весь город, дымились, но ни одна не взорвалась. Оказалось, что бомбы были заполнены песком. Видимо, сработали антифашисты или наши военнопленные.

А война шла своим, одной ей известным путем. Приходили с фронта похоронки и извещения о без вести пропавших. Заголосил, зарыдал трудовой тыл. Погиб старший сын Николай у наших соседей Комяковых. У них пятеро сыновей было на фронте, да еще столько же, в основном девочки, мне ровесники, - дома. Вскоре и другим соседям, Старченковым, пришло извещение - пропал без вести сын Леонид, ровесник Николая Комякова. Горько и надсадно оплакивала их и моя мать Ксения Васильевна.

Наконец, дожили мы до долгожданной Победы. Более шумного, радостного, яркого и горького дня я в своей жизни не помню. Правильно сказано в песне - "со слезами на глазах". Но это сказано очень мягко и легко. Со страшным, диким завыванием и воплем, морем слез, с какой-то буйной радостью и русским широким гульбищем, я помню, два дня город кипел и метался по улицам пестрой разгульной и рыдающей толпой.

А потом, ближе к осени, улицы города заполнились страшными жертвами войны: без рук, на костылях и без обеих ног, на тележках и просто на руках перемещалась огромная масса людей. Я видел и фронтовика без рук и ног, он катился, как бревно, вернее человеческий обрубок, по земле. Какие страшные рубцы от ран, изуродованные и обезображенные лица... И все это молодой, 20-25 лет, народ, в основном мужчины, но были и женщины.

Теперь я понимаю, что военное время подложило мину мне на всю оставшуюся жизнь. Она, эта мина, и рванула в 30 лет - первый обширный инфаркт с удушьем, падением, потерей сознания. Потом инфаркты стали повторяться - сначала раз в десять лет, потом чаще, развилась стойкая гипертоническая болезнь, которая привела в 46-летнем возрасте к инвалидности.

Владимир САЛТЫКОВ

Комментарии
Комментариев пока нет