Новости

Пожар в заведении "Юнона" произошел в воскресенье в полдень.

52-летний водитель припарковал старенькую "Тойоту" на горке.

Из-за инцидента движение  в сторону проспекта Энгельса оказалось частично заблокировано.

По данным Пермьстата, обороты заведений общепита резко просели.

Добычей безработного пермяка стали 5800 рублей.

23-летний Анатолий вышел из дома 10 февраля и больше его никто не видел.

В Арбитражный суд Пермского края обратилась компания "Росстройсервис".

В ближайшие сутки на территории края ожидаются снегопады и метели.

В ближайшее время жестокий убийца предстанет перед судом.

Отца двоих детей искали двое суток.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Поющие тополя Ефима Честнякова

21.02.2001
Художник и сказочник Руси Кологривской

(Окончание. Начало на странице "Большой мир"  от 7.02.2001 г.)

В те же годы Честняков организовал в своей деревне "по гражданству", то есть для народа, своеобразный Дом для детей (прообраз нынешних Домов школьников), назвав его "универсальной коллегией шабловского образования всех возрастов".

Художник и сказочник Руси Кологривской

(Окончание. Начало на странице "Большой мир" от 7.02.2001 г.)

В те же годы Честняков организовал в своей деревне "по гражданству", то есть для народа, своеобразный Дом для детей (прообраз нынешних Домов школьников), назвав его "универсальной коллегией шабловского образования всех возрастов". Все это было в его избе-овине, где крестьянские дети учились грамоте, рисованию, лепке, игре на музыкальных инструментах, сами многое мастерили. Все шло через игру - в этом основа системы Честнякова - воспитателя и педагога. Он все время стремился возвыситься над убогой жизнью, желал "провидеть духом". Собираясь с детьми на шаболовском взгорье, спрашивал то у одного, то у другого: "Ну что, летаешь во сне? Хорошо: Значит, растешь". И слово подкреплял подарком: вынимал из огромного кармана своего холщового халата им самим придуманные и сделанные глинянки, книжки-рисунки, свистульки.

В одном из стихотворений он написал: "И славы не нужно, и мнения в мире людей, и мила мне одна лишь улыбка детей". Как сказала одна из его воспитанниц: "С детьми он был как дитя. С мудрецами - мудрец". Детскими глазами художник глядел на мир, воспринимая его через детские образы. Сами названия картин умиротворяют: "Мир", "Феи", "Слушают гусли", "Детские забавы", "Тетеревиный король", "Крестьянские дети", "Мелодия", "Щедрое яблоко", "Праздничное шествие с песней. Коляда", "Шабловский хоровод", "Три грации". А уж сказку для детей называл совсем невероятно, так, чтобы дети почувствовали вкус родной речи: "Сказка про чудало, соседушко-домоведушко, кикиморы, лизун, хвостатушко-хвостулюшко, мохнатушко-рогулюшко". И рассуждал при этом: "Нравы стали портиться - это везде. И не только у нас. Свое сохранять надо - крестьянский мир. Плохо, когда он расколется. Раньше ведь не было двуличия, которое приходит сейчас. Цивилизация без роста духовного - железная машина, она сминает человека. Тракторист, который сначала плюет на загон, а потом его пашет - вот это и есть цивилизатор. Страшно, когда это видишь! А язык как портится! Народ говорит: "здись", "мидь", "виник", а цивилизатор смеется над тем, что не по ему. Русский язык велик, и наречий в нем много. Бережливости не стало к языку".

Ратуя за сохранение исконного северного говора, Ефим Честняков берег слова как краски, в любом деле он видел душу человека, определяя ее своей формулой: "По красоте твоих грез ты займешь свое место:" Окружив себя "хороводом муз", Ефим Честняков создавал день за днем собственное "сердечное искусство", отобразив себя в автобиографических строках:

И проказ же наш Ефимко,

Рыцарь сказочных чудес,

Умудрился невидимкой

В сказке жить -

всегда и весь:

Так и было. На протяжении десятилетий, "всегда и весь" на общественной сказочной службе на пользу великой крестьянской братии, которая по-разному воспринимала своего рыцаря Марко Бессчастного (так Честняков назвал одного из автобиографических персонажей, который замышлял создать в деревне-городе чудеса невиданные: мельничные турбины, озера с пароходами, изюмы-винограды возле дворцов и палат, ковры-самолеты:) Некоторые видели в его трудах интерес всеобщий ("Чтоб не в унынье были"), иные прямо называли: "Шабловский баламут", "юродивый", "странный мужик, неприкаянный:" Да он и сам, когда знакомился с новым человеком, просил называть себя попросту: "Без "ич". Просто Васильев, по отцу - Василий был. И лучше Фим, а не Ефим. А еще лучше Фимка. Так и звали в деревне, когда рос: Фим, Фимка. А Ефим да еще с "ич" - не выговоришь:"

Эта кажущаяся простота подводила многих в общении с художником. Он-то знал себе цену и открывался далеко не каждому, особенно тем, кто заглядывал к нему из праздного любопытства. В послевоенные 40-е годы местный председатель колхоза Я.И Беляев привел в избу Честнякова приезжего начальника, инструктора райкома партии: тот слышал, что этот человек с причудами, "хотелось с ним поболтать", как выразился райкомовец. Беляев рассказывал, что когда они пришли к Ефиму Васильевичу, то он что-то размешивал в чайной чашке ложкой. Председатель колхоза и инструктор сели на лавку. Честняков подошел к ним и отдал инструктору чашку с ложкой, сказав: "Я уже поболтал, а теперь вы поболтайте, сколько хотите". Разговаривать с непрошеными гостями не стал:

Всю свою тяжелую долгую жизнь мастер прожил в одиночестве, в мастерской-овине, куда допускались лишь дети да немногие жители Шаблова и Кологрива. Со временем Честняков, словно оправдывая свою фамилию (единственного в семье сына в деревне называли "честняком"), окончательно стал единственно одиноким среди людского многолюдья, но слившись с окружающей его природой: рекой Унжей, вековыми тополями, под которыми любил отдыхать, взметнувшейся над лесами шаболой. "Кроме искусства в непролазных житейских нехватках и недосугах немало затратил сил и времени на ломовые работы (сохой, плугом, косой, серпом, топором и тому подобное). Заботился о воспитании круглых сирот - племянников. Хижину себе строил из совсем ветхого хлама. Вы, может, спросите, возможно ли какое искусство в морозной шалашке? Без теплого ателье. Без намека на покой. Под аккомпанемент гама и сварливых склок, воровства и пьянства - варварских дикостей? И конечно же - надобно здоровье, пропитание, материалы и хотя какой-либо досуг. Нет здесь ни мастеров моей профессии, ни сведущих ценителей искусств. Приблизилась старость. И все больше беспокоюсь о моих искусствах, на кои затрачена вся жизнь. Надеялся, рассуждал так: для народа, для страны важное, ценное. Как-то оно будет? Мое положение невозможно представить, если не увидеть лично", - писал Ефим Васильевич в 50-е годы давнему знакомому К.И. Чуковскому. Добрейший Корней Иванович называл Честнякова "мудрецом", но приехать к нему в Шаблово не сподобился, а мог бы помочь делом. Но помогали другие люди: филолог Александр Гаврилович Громов из Ленинграда, Зоя Ивановна и Владимир Дмитриевич Осиповы из Кологрива, соседи Серафима и Павел Лебедевы. "Не такой был, как все. Особенный какой-то: Нам до него далеко, и долго не дойти: Святой был человек, чудеса творил. Да, да, так. Много разного знал и нам открывал, помогал, коли была нужда. Он, вишь ты, наперед знал про всю нашу жисть. Потому как грамотный был человек, стихи да сказки ловко складывал, с детишками много вожжался: Рисовал нас. Да не всех! Только тех, кого полюбит:", - вспоминали земляки Ефима Васильевича.

Умер он в летний июньский день 1961 года на 87-м году жизни. Тихо ушел, прислонился к лавке и остался недвижим. Хоронили Фима всем миром. Жители всех окрестных деревень несли поочередно гроб до кладбища, что возле села Илешево, в четырех километрах от Шаблова. А художественное наследие мастера разлетелось по избам, деревням и городам России - от Кологрива и Костромы до Москвы и Камчатки. Само Шаблово в полной разрухе, двадцать лет стоит это святое место без жителей (итог советской партийной политики в отношении "бесперспективных" деревень Нечерноземья). Одни лишь огромные тополя сиротливо возвышаются над всем этим эпическим разором, напоминая о былой красе, воспетой шабловским чудаком. Стоят неколебимо, раскинув могучие ветви над памятным камнем-валуном с берега Унжи, что установлен ныне на месте честняковского родительского дома. На камне том надпись:

Здесь стоял дом, в котором родился и жил художник, поэт, мыслитель Ефим Васильевич Честняков. 1874-1961

Прочитал я эти слова, стоя под тополями, и вспомнил рассказ В.Д. Осипова о давней встрече с легендарным Фимом. Вот о чем поведал мне Владимир Дмитриевич: "Было это в июле 1951 года. Мы с женой только приехали из Забайкалья, где жили до этого. Она-то родом отсюда, переписывалась с Ефимом Васильевичем. Пришли к нему пешком. Он встретил нас на улице. Потом завел в дом - посидели, познакомились. Показал свои работы, все было хорошо. Потом опять вышли на улицу посмотреть его огородец за домом. Вдруг спрашивает меня: "Ты чем, Владимир, занимался там, в Забайкалье?" - "Охотился", - отвечаю. - "А на кого охотился?" - "Белку стрелял". - "И помногу убивал?" - "Помногу, в некоторый сезон по 400-500 бывало:" Вот он на меня и вскинулся: "Как у тебя рука поднималась, сколько душ ты погубил?! Разве так можно?.." Я, чтобы не ругаться, отошел в сторону и сел на завалинку. Все мне здесь незнакомо, все это пока не мое, избы, правда, понравились, интересные. Смотрю, на той стороне, за рекой Унжей, сосновый лес густой. А рядом с избой Ефима Васильевича были четыре огромных тополя, сейчас-то всего два осталось: Залюбовался я этими тополями - поднял голову, мне интересно: шелест листвы идет волнами, ветер такой верховой. И небо очень голубое. И я залюбовался этим делом: мне послышалась в шелесте том музыка какая-то: Я так сижу, голову поднял, гляжу на вершины деревьев, на эту листву, прислушиваюсь. В это время подходит Ефим Васильевич, трогает меня за плечо: "Ты чего туда смотришь?" Он думал, что со мной что-то случилось. Я говорю: "Погоди, Ефим Васильевич, слушаю я". - "А что ты слушаешь?" - "Музыка слышится как бы, такая прекрасная, надо же, такие тополя!.." - "Ну-ка, ну-ка, дай-ка сяду с тобой рядышком". Сел. "Правильно, я тоже слышу музыку:" Обнял меня левой рукой, посмотрел и: начал разговаривать со мной, хлопать по плечу. Я смотрю, он меня простил. Так вот, с тех пор я, профессиональный охотник, ружья в руки не брал и не ходил на охоту. Вот как он меня тогда отметелил, отделал, внушил. А ведь когда-то был знаменитым охотником:"

В рассказе этом слышна и видна вся философия бытия Ефима Честнякова, наглядно ощутим пантеизм его реально-сказочного существования-присутствия на праотеческой Шаболе. Вот и почитают Фима как святого, приходят с просьбами к его могиле, а родниковой водой из Ефимова ключа, что течет под Михайловой горой, где свет Божий блестит зимой и летом и яушины вдоль всего мшистого оврага, - той водой от недугов спасаются во все годы, благодать нисходит от нее:

Только сказки больше не сказываются здесь, не звучат языческие Фимовы свистульки - молчит покинутое, утраченное Шаблово. Одна лишь трава-мурава клонится от порывов речного ветра. Зато в уездном Кологриве возрождают сказочное дело Ефима Честнякова: создан детский этнографический культурный центр со своим театром, поются старые и новые песни фольклорной группой "Талица". А еще в соседней деревеньке Шоргутово появилась удивительная девушка Наташа Шарова, рисующая картины в духе древнерусских традиций и мерцающей пространственной живописи Ефима Честнякова: И в далекой Костроме, где трудятся Р. Обухов и В. Поваров, подвижники, продолжающие просветительское дело шабловского сказочника, открыли Центр культурно-исторического наследия Е.В. Честнякова. А мировое искусствоведение, размышляя о большом художнике-мыслителе, ставит его в один ряд с великими мастерами: Пиросмани, Кампанеллой, Пиранези, Брейгелем-старшим. Вспомним, что еще Репин называл молодого Честнякова "русский Танагра" и направлял к заведующему скульптурным отделом Императорского Эрмитажа барону Врангелю, дабы определить честняковские "глинянки" (лепные фигурки) в лучший музей России. Но в ту пору Ефим Васильевич не пожелал расстаться со своими "детушками" : И тогда древнегреческий, почти сказочный город Танагра, известный своими терракотовыми фигурками с изображением сцен из жизни античного времени (III век до н.э.) переместился в Костромскую губернию, в деревню Шаблово. Нет, не легла тень забвения на имя и дела Ефима Честнякова - в год его столетия (1874) явились миру живопись, скульптура, сказки, литературные дневники художника. Но сегодня само Шаблово и вся мемориальная округа, с деревнями, лесами, полями, превращается день за днем, год за годом в этнографический некрополь, а ведь истинное счастье наяву, а не в сказке, как о том мечтал Ефим Честняков, - возможно только в согласии со всем живым миром.

Россия - "убогая и чудная" - всегда воспринималась Честняковым как "страдалица великая - красавица, но дикая". Человек государственного мышления, он понимал, что придет время, и бури стихнут, и утро ясное наступит в окне России. Размышляя о будущем страны, он рисовал в ночном полумраке избы-овина грядущие очертания Города Всеобщего Благоденствия, в котором должен быть и всеобщий мир земной.

Как исповедальное завещание прозвучало слово-наставление шабловского ведуна: "Взрослый должен быть, как дитя, чтобы войти в Царство Небесное:"

Свое подобное Царствие, но земное, где "на полях Христовых шалашки и дворцы" Руси Кологривской, он обрел на отчей костромской земле, в близких его сердцу деревнях: Шаблове, Бурдове, Зеленине, Крутце, Лучкине, на речном просторе величавой Унжи. Провел в общей семье поселян, раздарив каждому нуждающемуся, большому и малому, чудесное яблоко своей щедрой, доброй души, прожив долгую неповторимую жизнь, ставшую поистине сказочной явью. Вот и лесной тетеревиный король на Ефимовом кордоне в заповедной глухой елани квохчет о том же:

Да, хочется приходить сюда снова и снова. Заманивает сказка:

Алексей КАЗАКОВ

Шаблово-Кологрив- Кострома-Челябинск

Комментарии
Комментариев пока нет