Новости

На 26 февраля запланировано 50 развлекательных мероприятий.

Среди пострадавших – два несовершеннолетних мальчика.

Удар ножом он нанёс в ответ на попадание снежком в лицо.

Открытие автомобильного движения запланировано на 2018 год.

В Пермском крае осудили мужчину, который более полугода избивал несовершеннолетнюю.

Выставка получилась уникальной, поучительной и чуть-чуть ностальгической.

В праздничные выходные посетителей порадуют интересной программой.

Школьники встретились с участниками Афганской и Чеченской войн.

Хищника вел по проспекту Ленина неизвестный мужчина.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

КГБ: душевный разговор

21.09.2007
КГБ имело обыкновение проверять "на вшивость" ни в чем не повинных людей

Леонид Хомутов
Челябинск

13 октября 1980 года около 19 часов ко мне на квартиру пришел посыльный и, удостоверившись, что я Хомутов Л.П., заявил:
- Вас вызывает завтра к 9.30 уполномоченный Комитета госбезопасности.
Я удивился и переспросил:
- Кто? Кто?
Солдат повторил.

КГБ имело обыкновение проверять "на вшивость" ни в чем не повинных людей

Леонид Хомутов

Челябинск

13 октября 1980 года около 19 часов ко мне на квартиру пришел посыльный и, удостоверившись, что я Хомутов Л.П., заявил:

-- Вас вызывает завтра к 9.30 уполномоченный Комитета госбезопасности.

Я удивился и переспросил:

-- Кто? Кто?

Солдат повторил.

-- А какое отношение я имею к армии? Я человек гражданский, к тому же занятой. Если ему надо, пусть придет сам.

14 октября, тоже вечером, пришел уже майор и, отрекомендовавшись ВРИО коменданта Челябинского военного училища штурманов, в присутствии семьи спросил:

-- Вчера к вам приходил посыльный?

-- Да.

-- Вас просят к уполномоченному КГБ.

-- Зачем? Я ни в чем не виноват. Если ему надо, пусть придет сам.

-- Ну-у, с вами надо поговорить в служебной обстановке. Вам зададут несколько вопросов и все.

-- Каких?

-- Этого я не знаю.

-- А я знаю. Снова о литературе! Снова я должен давать разъяснения, оправдываться. Хватит!

-- Если не придете, отведут под конвоем милиционера.

-- Я не преступник и не враг! И потом я занят:

-- Вам грозит большой скандал, если не придете.

-- Ничего подобного. Я гражданин СССР и мои права гарантирует Конституция. К тому же я коммунист с 1953 года, не имею ни одного взыскания и мне нечего бояться.

-- Значит, отказываетесь?

-- Наотрез:

15 октября я поехал в областное управление КГБ. Меня пригласил в кабинет моложавый приветливый майор. Я рассказал, что меня преследует уполномоченный по училищу, что занимаюсь литературой (показал газету "Правда" с моим материалом) и что на этой почве в прошлом имел много неприятностей. Поэтому мне не хочется говорить о литературе. Если есть ко мне какие вопросы, прошу задать их сейчас.

-- У нас нет вопросов.

-- Разве уполномоченный не подчинен вам и не от вас получил указание насчет меня?

-- Нет, у них что-то свое и вызывают вовсе не из-за литературы. Вероятно, по вопросам прежней вашей службы. А почему вы не хотите с ними встретиться?

-- Потому, что нет за мной никакой вины. Поймите меня верно, уж если крайне необходимо, я согласен с ним встретиться здесь или в райотделе, но не в городке. Там меня все знают, помнят, как вызывали раньше, обязательно пойдут злорадные кривотолки: "Так ему и надо. Дописался!"

-- Да, в этом городке, как в деревне. Не беспокойтесь, я им позвоню, они зайдут к вам.

18 октября я получил повестку за подписью райвоенкома с требованием явиться 20 октября к 10.00 к нему в кабинет. 20-го без пяти 10.00 я был в приемной, куда вошли майор и капитан. Я представился. Майор спросил:

-- Не знаете, для чего вас вызвали?

-- Нет.

Майор загадочно улыбнулся, закурил и продолжил:

-- Не знаю, с чего и начать...

-- Начните с главного, - предложил я.

-- Ну хорошо. Почему ваш роман до сих пор не опубликован?

Я не успел ответить, как он добавил:

-- Мы консультировались в Союзе писателей, и нам ответили, что идейно он выдержан, но художественно написан слабо.

-- И из-за этого вы вызывали меня? Я думал, у вас более ответственные и нужные государству обязанности, чем копание в сплетнях.

-- Не только из-за этого. Мы не стали бы интересоваться, что вы пишете, если бы к нам не поступили сигналы, что вы пишете неверно. И потом, почему вы упрямо не являлись к нам? Мы бы доставили вас под конвоем.

Я улыбнулся:

-- Я все же чувствовал, что снова будет разговор о литературе. Поэтому взял с собой кое-какие документы. Вот "Правда", моя публикация "Отцовские письма". Прошу прочитать и сказать, что тут вредного? А вот книга "Штурманы". Что антисоветского в этой книге?

-- Мы не говорим, что антисоветского, а говорим, что неправильно пишете.

-- Как я могу писать неправильно и вредно, если меня внимательно изучают в редакциях и издательствах? В "Челябинском рабочем" только что опубликована глава из повести "Особое задание", ее готовил сам редактор - член бюро обкома, читали цензоры:

В разговор включился капитан:

-- Мы располагаем сведениями, что вы часто высказываетесь вредно и думаете плохо.

-- Я нигде не выступал. Вы разве были в моей голове?

-- Почему вы не пишете под руководством политотдела училища? Почему не консультируетесь с товарищами?

-- Я пишу художественные вещи, поэтому не ношу рукописи в политотдел на проверку, он об этом и не просит. К тому же я пишу на военно-патриотическую тему:

Майор с капитаном скептически улыбнулись.

-- Вы не уходите в сторону и не пытайтесь давить на нас громкими фразами! Вы и в управлении так себя вели!

-- Я никуда не ухожу. Я консультируюсь с фронтовиками, прислушиваюсь к их замечаниям. Вот, только что получил письмо от генерал-майора, бывшего главного штурмана авиации ВМФ Героя Советского Союза Хохлова, он одобряет мою рукопись. Получил письмо от генерал-полковника Ушакова, тоже Героя Советского Союза: Прошу прочитать:

Но майор с капитаном лишь свысока взглянули на письма, не притронувшись к ним.

-- Мы беседовали со всеми, кто вас знает, и все заявили, что вы неглупый человек, но уж больно в мрачном свете все видите. Все люди у вас плохие. Чем это объяснить? - уставился на меня капитан.

-- Да и начальник кафедры пишет это в характеристике, - добавил майор.

-- К сожалению, некоторые в городке ко мне настроены враждебно. Примерно такие же разговоры вел со мной начальник политотдела, который сам мечтал о писательских лаврах. А после демобилизации при встречах в городе сам подходит и приглашает в гости.

-- Ну, это не главное и не за этим мы вас вызывали, - сказал майор. - Ваше право писать, наша Конституция разрешает свободу печати, но если это не наносит ущерб государству. Куда хуже, что вы вступили на путь опорочивания нашей жизни. Не догадываетесь, о чем я говорю?

-- Нет.

-- А вспомните, как вы повесили стихотворение на доске у 5-го дома, которое начинается словами: "Мойву съели и есть дальше нечего?"

-- Да вы что!

-- Сознавайтесь! - пристукнул майор. - Мы же все знаем о вас. Вы имеете машинку и печатаете на ней.

-- Да, имею и печатаю, и не вижу в этом ничего преступного.

-- Где приобрели машинку, почему не зарегистрировали ее?

-- На свалке.

-- Как так?

-- Очень просто. Нашел там, она была поломанная, отдал в мастерскую, там восстановили. А что должен ее регистрировать, впервые слышу. Их же сейчас продают в магазинах.

-- Когда было вывешено стихотворение? Вы только не крутите, мы проверяли, вы жили здесь и никуда не уезжали. Так что это ваша работа. Если не хотите ухудшить свое положение, честно признайтесь. Это останется между нами. Если не признаетесь, передадим дело в территориальные органы, и тогда вам каюк!

-- Да-да, в то самое управление, куда ходили жаловаться на нас. Это лишь подтверждает, что вы виноваты, готовились к разговору с нами и решили давить на нас авторитетом управления, - выпалил капитан.

-- Мне не в чем признаваться. Я стихи не пишу. Это кощунство, я буду жаловаться в ЦК! И в ваше ведомство!

-- Вы уже жаловались, ничего у вас не вышло, - сказал капитан.

-- Не писал - еще раз говорю.

-- Тогда дайте подписку, что больше не будете писать и говорить, что не следует, и на этом вопрос будет исчерпан.

-- Никакой подписки не дам, потому что я не писал эту гадость.

-- Ухудшаете свое положение, - сказал капитан.

-- Ваше запирательство бесполезно, - наступал майор. - У нас есть документ, экспертиза неопровержимо говорит, что печатали вы.

Он достал из папки лист бумаги.

-- Вот лист из вашей рукописи. Экспертиза подтвердила, что шрифт машинки, которым напечатана эта страница, и шрифт стихотворения одинаковы. Теперь вам не отвертеться.

-- Мне не в чем сознаваться!

-- Может, напечатал кто-то из вашей семьи или из знакомых? Что у вас за семья?

-- У него жена, сын-десятиклассник, дочь-студентка, - вставил капитан, который записывал мой ответы.

-- Да, - подтвердил я, - но они никогда на это не пойдут, а знакомые: сомневаюсь.

-- А почему вы покраснели? - привстал капитан. - Волнуетесь? Вы виноваты, вот и волнуетесь!

-- Вы с ума сошли! Здесь жарко, вы меня обкуриваете, да и оскорбляете постоянно!

-- Вы не хотите сознаться, хотите неприятностей жене? Наш работник сегодня же ее допросит, и вам же будет хуже.

-- Допрашивайте.

-- Итак, заканчиваем: раз не сознаетесь, передаем ваше дело в вышестоящие органы, и вам обеспечен ужасный финал.

-- Хоть стреляйте, хоть рубите, я и там это же скажу - не печатал.

-- Все, на этом закончим! - майор встал. - Раз он не желает себе добра - хватит гробить время, пусть его таскают месяцами.

-- Да, пора кончать, - поддакнул капитан, вставая.

-- Слушай, я сам видел, как ты вешал стихотворение на доску, - доверительно сказал майор, прикидываясь простачком. - Так что нечего отпираться.

-- Не надо клеветать!

Капитан не унимался:

-- Какая у вас машинка?

-- Рейнметаллборзиг.

-- Не имеет ваша машинка к этому стихотворению никакого отношения, Леонид Петрович, - громко сказал майор и широко заулыбался: - Мы вас просто проверяли. Работайте спокойно, никто вам больше не будет мешать!

Он протянул руку. Я автоматически пожал ее. Протянул руку и капитан, но остался верен себе:

-- А что это у вас руки дрожат?

-- Когда вам будет 50 и вы проживете такую жизнь, как моя, ваши задрожат еще больше.

-- Ну, все! - сказал майор, вставая.

Допрос продолжался два с половиной часа.

Комментарии
Комментариев пока нет