Новости

Пока центр функционирует в тестовом режиме.

На 26 февраля запланировано 50 развлекательных мероприятий.

Среди пострадавших – два несовершеннолетних мальчика.

Удар ножом он нанёс в ответ на попадание снежком в лицо.

Открытие автомобильного движения запланировано на 2018 год.

В Пермском крае осудили мужчину, который более полугода избивал несовершеннолетнюю.

Выставка получилась уникальной, поучительной и чуть-чуть ностальгической.

В праздничные выходные посетителей порадуют интересной программой.

Школьники встретились с участниками Афганской и Чеченской войн.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Куда уходят войны?

08.05.2001
В памяти ветеранов навсегда остались те 1418 дней

Михаил ФОНОТОВ
Челябинск

Что вы знаете о той, Великой войне? Вы ее "видите"? Вы ее "чувствуете"?
Я хочу, чтобы вы увидели ту войну глазами ее ветеранов. В День Победы как раз и вспоминать о войне.

Роберт Игошев, челябинец: "Проехав по лесной дороге километра четыре, головная машина лейтенанта Хоренко выскочила на лужайку, где одиноким журавлем - колодец, а за ним, среди подсолнухов, - мазанки под соломенными крышами. Хутор! Вода!
За считанные минуты танки за-правлены водой. И тут из зарослей подсолнечника выбежал дед.

В памяти ветеранов навсегда остались те 1418 дней

Михаил ФОНОТОВ

Челябинск

Что вы знаете о той, Великой войне? Вы ее "видите"? Вы ее "чувствуете"?

Я хочу, чтобы вы увидели ту войну глазами ее ветеранов. В День Победы как раз и вспоминать о войне.

Роберт Игошев, челябинец: "Проехав по лесной дороге километра четыре, головная машина лейтенанта Хоренко выскочила на лужайку, где одиноким журавлем - колодец, а за ним, среди подсолнухов, - мазанки под соломенными крышами. Хутор! Вода!

За считанные минуты танки за-правлены водой. И тут из зарослей подсолнечника выбежал дед. Низенький ростом, в коротких, до щиколоток, холщовых штанах, в холщовой же рубахе, расстегнутой на груди, с белой головой и белыми усами. Он размахивал руками, что-то кричал. Командир спрыгнул с башни, за ним - остальные.

-- Хлопци! Ридны! Наши! Дайте, кажу, пирид смертю побачу, яки вы. Пришлы-таки, ридны.

Стараясь обнять каждого, старик поднимался на цыпочки.

Неизвестно, откуда появились женщины, дети. Они бежали к колодцу, спотыкаясь, падали, поднимались и снова бежали, прижав к себе кто арбуз, кто корзину с яблоками, кто связку с табачными листьями.

-- Ридны! Наши: Свои:

Они совали в руки свои приношения и, не веря своим глазам, тянулись руками к нашивкам погон, щупая, поглаживая их:"

Где он теперь, тот хутор, тот дед, те женщины и дети: Было, да прошло. Говорят, на Украине отказались праздновать 9 мая:

Солдат ждали дома, каждый день, каждый час гадая, как он там, не ранен ли, не убит ли.

После боя под Ельцом погибших не похоронили, отложили до утра. К утру начался дождь, а когда он прекратился, санитары вы-шли из палатки хоронить солдат.

:Михаил Киприянов лежал без памяти, но что-то неясное беспокоило его. Что-то холодное падало на щеки, проникало под одежду. Из-за этого он и очнулся. И понял: дождь. Но ни говорить, ни двигаться он не мог. Рядом Михаил услышал русскую речь. Значит, не плен. Он лежал и смотрел в высокое небо. Абсолютное безразличие владело им. Он даже не вспомнил, как взорвалась бомба и все скрылось во мраке.

А там, дома, чувствовало ли сердце матери, что ее сын лежит на грани жизни и смерти?

Утром кто-то из санитаров заметил: будто живые глаза: Так вернулся к жизни уралец Михаил Киприянов. После того он воевал до победы, дошел до Берлина. И после войны много лет работал электросварщиком.

Алексей Масленников, солдат из Казанцево, прошел всю войну, с первого до последнего дня, и - ни царапины. Уже в апреле 1945 года попал в переплет. Шли вдоль оврага и наткнулись на пулемет. Место открытое. Куда деваться? Куст наискосок. Бросился, упал за куст. А какая от него защита? И не высунуться - на мушке держит. Хотел пальцами рыть землю - нет, только руки искровянил.

Полежал, осматриваясь. Ровик заметил, далековато, правда, метров за семьдесят. То ли добежишь, то ли подкосит. Была не была - побежал. Побежал изо всех сил, а у ног пули пыль взбивают. Вот когда счет пошел на мгновенья. Или - или. Или жизнь, или - прощай, отец с матерью, река Миасс, бор в Каштаке, гора Соколинка, прощай, город Челябинск, Урал, страна родная, прощайте, люди добрые.

Пули звенели вокруг, но ни одна не тронула. Он не прыгнул, а нырнул в тот ровик буквально вниз головой. И лежал, тяжело дыша.

А следом за ним начальник штаба не добежал. Две пули настигли его, одна - в ногу, другая - в сердце.

Тимофей Андриевских. Документ, который не солжет: фотография. Снимок 11 мая 1945 года. Только что, несколькими минутами раньше, старший сержант Тимофей Андриевских расписался на рейхстаге. И вот он стоит перед объективом в выцветшей гимнастерке, в стоптанных сапогах, фуражка откинута назад, ноги широко расставлены, ладони на ремне, грудь выпячена. А как же! Как ему стоять, если он победитель? У его ног - обгоревший остов какой-то машины, битый кирпич, обломки, за его спиной - закопченный, мрачный, на совесть обработанный огнем и железом рейхстаг.

Уральский парень Тимофей наверняка и не знал, что где-то стоит это холодное, чопорное здание. Не думал, не гадал, чтобы оказаться у его стен, у поверженного. А как далеко оно было в сорок первом: Кто бы поверил тогда, что уральский парень Тимофей сфото-графируется на фоне рейхстага?

И не хотел он того вовсе. Тимофей готовил себя для жизни скромной, в историю не лез, покорять чужие столицы не собирался. Рейхстаг его и сорвал с места, заставил идти сквозь огонь и дым. И теперь стоит он победно у чужой канцелярии, пропади она пропадом:

Александр Орлов, ночной монолог ветерана:

"Долго лежу опустошенный. За окном, как немецкие ракеты, вспыхивают отсветы фар, треск мотоцикла разрывает тишину пулеметной очередью.

Опять перебои в сердце. Стук-перестук. Хочется зажать боль рукой. Держись, браток.

За окном затихает город.

И вдруг во мне вспыхивает внезапная жалость к себе и бьет запрещенным ударом по нервам. Слабая жилка бьется на виске. Слеза скатывается по щеке.

Надо успокоиться. Взгляд уходит на простенок, где висит фотография. На ней мы, восемнадцатилетние, перед отправкой на фронт. Наша маршевая. Все веселые, радостные:

Вижу наш эшелон теплушек. Мы поем песни под гитару, выскакиваем на остановках, покупаем молоко, семечки, картофельные оладьи. Ночью высаживаемся на полустанке. А утром - бой.

Порой спросишь себя: а зачем ты живешь? На что тратишь отпущенные тебе войной дни, взятые у других?

Обидно, когда какой-нибудь бравый молодец оттолкнет, пролезая вперед, или, похлопывая тебя по плечу, скажет: "Ты, дядя, посторонись, не мешай под ногами". Бывает, взорвешься. А то промолчишь. Сердце защемит от тоски и обиды.

Я вижу это, как в замедленной съемке. Я бегу, бегу: Кто-то справа бежит, кто-то слева. И мечется, бьется мысль: только бы успеть, только бы не упасть. Все в дыму, в грохоте, в криках. Кто-то падает рядом. А я бегу вперед! И вдруг взрыв: Вот и конец. Падая, я краешком глаза вижу бегущих в атаку:

Открываю глаза. Боль где-то рядом. За окном тарахтенье автобуса. Уже утро".

Солдаты Великой войны. Кто-то погиб на поле боя. Кто-то попал в госпиталь и умер в палате. Кто-то умер уже дома, вдогонку. Кто-то дожил до старости.

Старость еще никого не украсила. Те, которые лежат под обелисками, остались молодыми. Они не стареют, не дряхлеют, не тучнеют, не хромают и не хмелеют от первой чарки. А у ветеранов уходят силы, горбит накопившаяся усталость, слабеют ноги, тускнеют глаза. И все чаще обнаруживается несвойственная прежде обидчивость.

И только воспоминания о фронтовой юности дают силы. Да, старик-ветеран был молод. Он был дерзок и смел. Он был красив и строен. Он сводил с ума женщин. Он мог постоять за себя. Защитить свою семью, дом, село, город, Родину. И это он совершил, солдат Великой войны.

Та, Великая война, стремительно уходит из жизни людей, из их памяти, из их сердец.

Куда уходят войны?

В историю. Больше некуда.

Там, в истории, война утихомиривается. Ее кровь уже не так горяча, ее слезы не так солоны, ее смерти не так горестны.

А как иначе? Не в том ли мудрость жизни, чтобы все уходило в прошлое, даже и великая горечь великого горя?

Наверное, так. Ничто не вечно.

Значит, забывать? А слова про вечную память, про подвиг, который бессмертен?

Слова правильные. Но та, Великая война, все-таки уходит. Из сегодня во вчера. И все дальше от нас. Мы оставили ее уже в прошлом столетии и даже тысячелетии.

Уходя, что оставляют нам старые войны? n

Комментарии
Комментариев пока нет