Новости

42-летний Аркадий вышел с работы вечером 22 февраля, сел в автобус и пропал без вести.

От «Сафари парка» до набережной в районе санатория «Солнечный берег».

Смертельное ДТП произошло на автодороге Култаево-Мокино.

100 специальных станций для зарядки экологичных электромобилей.

Массовое побоище произошло в Советском районе города на Обской улице.

Для детей и подростков, победивших тяжёлый онкологический недуг.

В ночь на понедельник в Свердловском районе города загорелся двухэтажный жилой дом.

По словам очевидцев, среди ночи они услышали страшный скрежет и грохот ломающихся конструкций.

Накануне 35-летний дебошир предстал перед судом.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Три дня в Париже

27.06.2001
Названием, но не только им, отмечено это село

Михаил ФОНОТОВ
Париж - Челябинск

В Париже, в школьном скверике, я затеял разговор с учениками.
- Бон мате, гарсон, - сказал я им, мол, доброе утро, пацаны, - кома але-ву, шер ами, - мол, как дела, друзья.
Но гарсоны только недоуменно переглянулись. Тогда я их спросил:
- Парле ву франсе? - дескать, говорите ли вы по-французски. Однако ответа опять не было.

Названием, но не только им, отмечено это село

Михаил ФОНОТОВ

Париж - Челябинск

В Париже, в школьном скверике, я затеял разговор с учениками.

-- Бон мате, гарсон, - сказал я им, мол, доброе утро, пацаны, - кома але-ву, шер ами, - мол, как дела, друзья.

Но гарсоны только недоуменно переглянулись. Тогда я их спросил:

-- Парле ву франсе? - дескать, говорите ли вы по-французски. Однако ответа опять не было. Ничего не оставалось, как переходить на русский:

-- Какой иностранный язык вы изучаете?

-- Немецкий.

Жаль. Согласитесь, когда приезжаешь в Париж, хочется в меру сил пообщаться на французском. Нельзя сказать, что во всем Париже не услышишь французского слова. По крайней мере три учительницы французским владеют. И появись здесь, допустим, Мирей Матье, есть кому как-то поговорить с гостьей. А так, на улице, никто по-французски не "парле".

Это, конечно, шутка, игра. Нельзя не поиграть словами, оказавшись в Париже, в нагайбакском. Тут никуда не денешься от имени-названия, он обречен, наш, уральский Париж, на шутливо-снисходительное сопоставление с Парижем французским.

Однако и в нашем Париже немудрено вдруг почувствовать себя иностранцем. На улице, в магазине и где угодно еще звучит речь не французская, но и не русская, а нагайбакская, родственная татарскому.

Нагайбаки некогда были татарами. Давно уже. Вроде бы при Иване Грозном. Потом их стали перекрещивать, перелицовывать, переиначивать. Сначала им навязали христианство, а затем - казачество. Что ни говори, а православный татарин - сочетание непривычное. А если к тому же он и казак, то совсем уникум. Наконец, если такой уникум живет не где-нибудь, а в Париже, а тот Париж не где-нибудь, а в России, на Урале, и он - не крупный город и даже не городишко, а село, то, согласитесь, только успевай удивляться. В нашем Париже сплелись, сплавились очень далекие друг от друга понятия. Что и говорить, круто замешано.

Это только сказать легко - принять новую, чужую веру. И сразу после того - принять новый, чужой образ жизни. И враз переселиться на новое место в чужом краю. Небось, ломали тела и души, с хрустом и треском. Как говорится, что было, то было.

А теперь? Жалеют ли нагайбаки о том, что некогда их так переломали? Нет. Теперь уже не жалеют. Нисколько. Теперь они хотят быть именно нагайбаками, христианами, казаками. Крещенами, как тут говорят. И никак иначе.

От тех времен, от дохристианских, кое-что, однако, осталось. Язык остался, обиходный. Остались песни, а в песнях, как далекий отзвук, - тоска по покинутой родине. Не забылись какие-то обычаи или что-то от них. Что еще? В Париже очень много Батраевых. В этой фамилии как будто угадывается нечто тюркское. Как и в других- Ишимов или Уряшев. Но большинство имен и фамилий - русские. Директор местного музея - нагайбачка Зоя Семеновна Алексеева, сотрудница музея - нагайбачка Надежда Геннадьевна Герасимова. В музее одна из комнат заставлена всякой домашней утварью. Смотрю - тут все русское, от икон до печи.

-- А что-то есть нерусское? - спросил я сотрудниц.

Все осмотрели - ничего не нашли. Впрочем, нет, один татарский предмет попался на глаза - кумган, кувшин для умывания. И все. А в соседней комнате, в стеклянной витрине - казачья форма: голубой околыш на фуражке, голубые погоны, голубые лампасы на брюках.

О, если бы заговорили экспонаты парижского музея: Слушать, не переслушать их. Но они молчат. Только один случайно заговорил. Голосом Матрены Евдокимовны Ивановой. Я встретил ее на рынке, который торгует в Париже по четвергам.

-- Вы видели в музее мельницу? - спросила она.

-- Крупорушку? Два круглых камня один на другом? Видел.

-- Ее отдала в музей моя мать, Фекла Ильинична. Не хотела отдавать. Как, говорила, я ее отдам, я на ней семерых вырастила-выкормила. Ее упросили, отдала. Бывало, принесет мама с сортировки в варежке горсть зерна, спустит нашу мельницу в подпол, закроется и мелет муку. Подождите, скажет нам, сейчас вам затируху сварю. Только если кто-то придет, топните ногой. А мы, дети и есть дети, заигрались, забыли, и малая Аня, играючи, стукнула ногой об пол. Через какое-то время мать приоткрывает крышку подпола, шепчет: кто там:Никого нет. Ах вы, такие-сякие, вы играете, а я в подполе сижу, притаившись.

Не правда ли, совсем по-русски звучит рассказ нагайбачки Матрены Евдокимовны Ивановой про каменную мельницу-крупорушку?

Повар парижской больницы Евдокия Петровна Вдовина с некоторых пор обнаружила в себе склонность к словесной ритмике и рифмике, то есть к сочинению стихов. Нечего и говорить, что Евдокия Петровна стеснялась этой проснувшейся в ней склонности, потому как для деревни это слишком странное баловство, если одна из женщин вдруг проявляет поэтический дар. На первых порах Евдокия Петровна ублажала своими четверостишьями (на нагайбакском) близких людей, хороших знакомых - к дню рождения или к празднику. Потом перешла на русский язык и написала несколько больших сюжетных стихотворений, почти поэм, которые стали известны всей деревне (читала их с клубной сцены) и даже всему району (опубликовала в местной газете).

Зачем повару стихи? Душа, значит, требует. И выдает. Без всяких претензий. Без мук творчества, без терзаний. Какие выливаются строки, такие и принимаются. В ее стихах не форма важна, а содержание. А о чем может писать деревенская женщина, испытывающая необходимость публично выговориться? О том же, о чем говорят все, но прозой, прозаично. Впрочем, взятые из жизни сюжеты она "доводит", что-то поправляет, убирает, добавляет, домысливает, завершает.

Одно из стихотворений подсказали школьные сочинения. Ученикам предложили написать о заветном и, может быть, исповедальном. Они и написали, кто о чем. А один мальчик открылся так: "Я хочу, чтобы отец не пил и не бил маму". Стихотворение же (оно длинное, подробное) о том, как отец того мальчика, узнав на родительском собрании о сокровенной мечте сына, был потрясен и бросил пьянствовать.

-- А что, - спросил я тогда Евдокию Петровну, - много в Париже пьют?

-- Много, - сказала она и добавила, - как и везде.

-- Больная тема?

-- Больная. Многие кодируются, а толку мало, потерпят и начинают снова.

Поэзия Евдокии Петровны истинно провинциальная, исконно местная, за пределы Парижа не рвется, вспорхнуть высоко над Парижем не норовит. Потому и признана парижанами.

Уже сказано, что в Париже мне интересней всего было находить переплетенья вер, языков, обычаев, обрядов, обличьев. И после стихов, настроивших нас на душевный лад, я спросил Евдокию Петровну о вере:

-- Вы человек верующий?

-- Да, - сказала она, - четыре года назад крестилась, в Магнитогорске. Теперь у нас в семье все крещеные - и муж, и дети, и внуки.

-- И вы носите крестик?

-- Конечно.

-- И дома у вас иконы?

-- Да, есть и иконы.

-- И бывает, вы молитесь у икон?

-- Молюсь.

-- А когда вы молча стоите перед иконой, то, про себя, молитесь на каком языке?

-- На нагайбакском.

Все. Глубже я не копаю. Пусть наука (или кто еще) копает глубже. Если ей интересно, как вера меняет веру, просто это или сложно, что уходит и что приходит.

Между прочим, Париж не обделен и "настоящим" поэтом. Правда, он не коренной житель, но успел уже укорениться. Это Виталий Александрович Савченков, учитель, историк, казак, охотник, поэт. Им изданы в Челябинске две книги стихов. Когда я спросил у него, есть ли стихи про Париж, он молча взял свою книгу "Лунные тропы" и вписал в нее это:

Ах, ты вечная радость моя!

С каждым годом дороже

и ближе

От Арсей до околиц Парижа

Эти милые сердцу края.

Замирает в ладони ладонь,

Чутко бьется влюбленное

сердце,

Никуда нам от счастья

не деться,

Если тихо воркует гармонь

От вечерней зари

до рассвета -

Нагайбакское лето:

Париж не мал. 800 с лишним дворов. 2200 душ. Большое село. Никакая не деревня. Школа, средняя, разумеется. Больница с амбулаторией. Дом культуры. Узел связи. Библиотека. Детский сад. Детская спортивная школа. Музей. Стадион. Парк и сад (больничный). Два лесничества. Два магазина (сельповских) и восемь ларьков (частных). А еще озеро Окташ, озерцо Адый-куле и речка Кызыл-Чилик.

Париж, увы, убыточен. Се ля ви. По минимуму ему бы миллионов пять на год, но своих доходов набирает всего тысяч сто пятьдесят, остальное - дотация.

Но почему? И доколе?

Раннее утро. Я и Илларион Андреевич Тюкенеев, директор совхоза, если точнее, СПК "Астафьевское". Вопросы те же - почему? и доколе? Только здесь, в директорском кабинете, могут быть ответы на эти вопросы. Потому что Парижу ждать прибылей, кроме как от своей земли, неоткуда. А она, земля, не способна содержать своих владельцев. Почему и доколе?

Илларион Андреевич говорит, что хозяйство потихоньку набирает силы. Упало низко, близко к нулю, но за три последних года поднимается. До прежних цифр еще далеко, однако диаграмка радует глаз. Коров прибавилось. Герефордов купили. Свиней завели. Овец набрали. Появились кое-какие деньжата. На горючее, на семена.

-- А на зарплату?

-- На зарплату пока нет.

-- А на налоги? Хотя бы в местный бюджет? Чтобы дотации не просить?

-- Нет денег и на налоги.

-- Когда же будут?

-- Самостоятельно, без помощи, хозяйство на ноги не встанет.

-- Почему?

-- Во всем мире село получает дотации.

-- А вам кто даст? Государство?

-- У государства денег нет. И не скоро будут.

-- Кто же тогда?

Известно, кто. Обладатель энной суммы. Ставший собственником земли? Вот именно. И Парижа тоже? И Парижа тоже. И тогда дело пойдет на лад? Пойдет. Может быть. При дотации от государства.

Ландшафты Парижа с особенностью. Особенность в том, что тут - болото, а там - скала. Рядом. Уральские горы в рельефе притоплены, но - у поверхности. Камень - на мели. Каменный фундамент держит Джабык-Карагайский бор, а Париж - на северной опушке бора. Вода - из лесу. Ей мало русла Кызыл-Чилика, она заболачивает берега, какая-никакая плотинка или дорожная насыпь ее запруживают, чтобы дать приют пришельцу-ротану, ублажающему парижских рыбаков.

Достопримечательность Парижа - его ольховая роща в долине Кызыл-Чилика и колодец при ней. Южнее этой рощи, как замечено, ольха не встречается. Последний, так сказать, оплот. По свидетельству учительницы биологии В.А. Власовой, было сотни четыре спелых деревьев, осталось особей сто. "Правда, молодняка много", - уточнила учительница. Она же находит, что вода в источнике чиста и вкусна благодаря ольховой роще.

Юные парижане и парижанки вместе с паспортом обретают навык посматривать преимущественно на запад. Там, за горизонтом, - железный город Магнитогорск. Туда - и дорога. Учиться, прижиться, внедриться, остаться. Но в пятницу - домой, под родительский кров, к маминым пирогам, на знакомую улицу, в незабываемый клуб на дискотеку. В пятницу Париж посылает в Магнитку автобус за студентами (и не только за ними, конечно). В выходные дни село, заметно помолодев, щеголяет городскими нарядами, наполняется радостью встреч, захлебывается новостями. В этом ритме и живет - от пятницы до пятницы. Ритм неизменен, меняются лица.

-- На троицу Париж пустеет, - сказал глава сельской администрации Федор Николаевич Маркин. - Все на кладбище. Так у нас принято. А после кладбища дети собираются в дома родителей. Это тоже традиция.

На ровной травянистой поляне расположено парижское кладбище. Оно уютное, светлое, чистое, пестрое и богатое. Все оградки выкрашены масляной краской. Могилки прибраны, украшены зеленью, цветами, живыми. Памятники все больше в мраморе, тут и там портреты, высеченные на каменной полировке. Сразу видно, что парижане не жалеют денег на память о предках.

-- Есть у нас еще обычай, - продолжает Федор Николаевич. - Через несколько лет после смерти родного человека, через три года, через четыре, положено зарезать корову, сварить мясо, пригласить людей. Все делается по принятому канону. Например, зарезать животное надо на рассвете. Туша разделывается по особым правилам. И так далее. Только после этих поминок считается, что с покойным попрощались окончательно.

Однако и то верно, что в этом обычае мало христианского, в нем больше мусульманского, а еще больше языческого. Впрочем, есть ли вера, которая избежала бы языческих воспоминаний?

Париж - село ухоженное. Тонны масляной краски тратят сельчане, чтобы выкрасить ставни, наличники, двери своих домов и штакетники вокруг них. И в интерьерах преобладает опрятность. Истоки такой прилежности теперь уж не вычислить.

Прочитав эти строки, Федор Николаевич, небось, насторожится: в меру ли похвала? Не зря ведь он из утиля собирает трактор. Без своего трактора не управиться. А что благоустроить, - найдется:

В Париже нет парикмахерской. Прическу или маникюр здесь наводят не иначе, как кустарно или в частном порядке. И духи "Шанель" я в магазинах не нашел. И все-таки парижанки красивы. Нисколько не уступят парижанкам другого Парижа. n

Комментарии
Комментариев пока нет