Новости

Неизвестные злоумышленники вырубили ивы и вязы по адресу: улица Захаренко, 15.

Пассажир отечественного авто погиб на месте.

Через несколько секунд после появления звука ломающихся кирпичей, труба с грохотом рухнула прямо перед подъездом.

Скопившийся мусор загорелся, огонь тушили несколько дней.

Гости высоко оценили качество реализации и масштаб проекта по воссозданию оружейно-кузнечных объектов.

Спортсмены, судьи и тренеры принесли торжественную клятву о честной борьбе.

Стайка поселилась в пойме Тесьминского водохранилища.

10-летняя девочка находилась в квартире у незнакомой женщины.

Показы коллекции осень-зима 2017/2018 стартовали в столице мировой моды 23 февраля.

Смертельное ДТП произошло на автодороге Чайковский – Воткинск.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

«Премиальные» романы — 2008

12.01.2009
«Асан» («Большая книга», 2008) и «Библиотекарь» («Русский Букер», 2008) - российский майор в глубоком чеченском захолустье на фоне вечной войны и неудачник-интеллигент, волей судьбы заброшенный в кровавое месиво битвы за Тайные Книги…

Литературных премий в России великое множество, но самых знаменитых две – это «Букер», скопированный Россией с известнейшей английской премии еще на заре постсоветской эпохи, и «Большая книга», которая в этом году присуждалась всего третий раз, но в силу своего имперски огромного размера (все ж таки 3 миллиона рублей) уже стала предметом пристального внимания издателей, писателей, читателей, критиков и прессы…

Наверное, не обойтись без некоего экскурса в прошлое этих премий (а то будет непонятно, почему в этом году победили именно эти писатели).

Итак, «Русский Букер»:

1992 - Марк Харитонов с романом "Линия судьбы, или Сундучок Милашевича";

1993 - Владимир Маканин с произведением "Стол, покрытый сукном с графином посередине";

1994 - Булат Окуджава с романом "Упраздненный театр";

1995 - Георгий Владимов с романом "Генерал и его армия";

1996 - Андрей Сергеев с книгой "Альбом для марок";

1997 - Анатолий Азольский с романом "Клетка";

1998 - Александр Морозов с романом "Старые письма";

1999 - Михаил Бутов с романом "Свобода";

2000 - Михаил Шишкин с романом "Взятие Измаила";

2001 - Людмила Улицкая с романом "Казус Кукоцкого";

2002 - Олег Павлов с романом "Карагандинские девятины";

2003 – Гонсалес Гальего с романом "Белое на черном"

2004 – Василий Аксенов с романом «Вольтерьянцы и вольтерьянки»

2005 - Денис Гуцко с романом "Без пути следа";

2006 - Ольга Славникова с романом "2017";

2007 Александр Иличевский, автор романа "Матисс".

2008 – Михаил Елизаров за роман «Библиотекарь»

«Большая книга»:

2006 – Дмитрий Быков (документальная книга "Борис Пастернак");

2007 – Людмила Улицкая (роман «Даниэль Штайн, переводчик»);

2008 – Владимир Маканин (роман «Асан»).

Во всяком случае, здесь не так уж много «экзотизмов» (хотя скандалов, неоднозначных вручений и многозначных умолчаний в истории обеих премий хватает). Но все равно показательно, что за премию бьется целый писательский цех!

За что вручают

Цитирую: "Русский Букер" - «первая негосударственная литературная премия в России с 1917 года; ее структура в основном повторяет британскую премию и обеспечивает максимальную объективность при выборе победителя. Премия присуждается за лучший роман года на русском языке. Ее цель - привлечь внимание читающей публики к серьезной прозе, обеспечить коммерческий успех книг, утверждающих традиционную для русской литературы гуманистическую систему ценностей» (РИА-Новости, 2 июля 2007).

Большая книга: «Национальная литературная премия учреждена с целью поиска и поощрения авторов литературных произведений, способных внести существенный вклад в художественную культуру России, повышения социальной значимости современной русской литературы, привлечения к ней читательского и общественного внимания» (п. 1.2. «Положения о премии»).

В определенном смысле задаются «пространственно-символические» координаты («формула победы»):

- о России и для России (как потенциально сильной державы)

- сюжет должен четко отсылать нас к нашей классике (фольклор, летописи и все великое дореволюционное)

- автор должен четко отстаивать гуманистические ценности (Большая книга умолчала об этом, но стиль присуждения премий показывает, что и ей небезразличны эти критерии).

И, разумеется, размер тоже имеет значение! Все же интересно, что премия организует вращение вокруг жанра романа. Здесь и традиция (все писали романы, а мы что ж, не можем разве?), и имперство (роман – единственный «фундаментальный» жанр, достойный «российского уровня»). «Большая книга» оговаривает такое условие – не менее 10 печатных листов (это примерно 200 страниц обычного книжного формата). А максимальный размер не ограничен…

Почему именно они?

Ну вот, добрались наконец и до сегодняшнего урожая – двух победителей. «Асан» и «Библиотекарь». Российский майор в глубоком чеченском захолустье на фоне вечной войны и неудачник-интеллигент, волей судьбы заброшенный в кровавое месиво битвы за Тайные Книги. Первый роман насквозь натуралистичен и одновременно беспафосен (этакая проза войны, в общем-то, ставшей буднями, «Утраченные иллюзии»). Второй – сплошное фэнтези на тему советской ностальгии, вечный наш «Потерянный рай». Тут есть о чем сказать и о чем поразмышлять.

Прежде всего – книжки замечательные и читаются на одном дыхании. Мои студенты, пятикурсники-журналисты ЧелГУ, «предсказали» победителя Букера заранее, и много хороших слов сказали о романе (плохих тоже немало). Но на мой взгляд, это, несомненно, прочитать стоит. Причем именно так и прочитать – и то, и другое, не так чтоб что-то одно. Здесь как раз и задается та многомерность литературного процесса, которая свидетельствует о его «нелинейном» характере. Как можно писать о войне после всего, что о ней уже написано (в том числе и о чеченской?). Как можно главным духовным стержнем сегодняшнего романа сделать затрапезного советского писаку с его прескучнейшими книжками с нелепо-совковыми названиями? Ах, читатель, еще как можно! А когда дочитаешь до конца, поймешь, что еще и нужно…

Асан

Майор сидит на складе. Обмундирование и главное – бензин, «кровь войны». Свой/чужой давно уже сломаны и смяты. Это тебе не «Горячий снег» Бондарева… Здесь чеченский и российский мир смешаны и слиты так, что черта с два разберешь, кто где. Солдатиков контуженных чеченцы сажают в ямы и требуют выкуп, а то отправляют в рабские труды в свои аулы, а «свои» отбившихся от части мигом на склад – и давай-давай, катай огромные бочки до седьмого пота, пока не отработаешь майору Жилину (привет, Лев Николаевич… Ваш «Кавказский пленник» forever, это факт… «Костылин» в этом тексте тоже есть, но явно не удался), этакому могущественному Кащею Бессмертному, положенный срок… а уж потом он тебя по чести-совести отправит в твою роту. И бензин, поступивший от «федералов», вливается в «жилы» чеченских машин также послушно, как и в «наши бензобаки». И где-то далеко потихоньку возводится дом на берегу реки, не спит жена майора Жилина, договаривается со строителями – а муж там, далеко, не столько служит, сколько зарабатывает. Но странно, читатель, при всей откровенности и «антигеройстве» центрального персонажа, он тебе до глубины души симпатичен – вот с отцом не знает как поступить, алкоголиком-весельчаком, абсолютно не понимающим, какая он лакомая цель для врагов майора, вот держит весь «расклад» войны в своем цепком уме – крепче генералов и вернее целых штабов – и не боится смерти. Смерть всегда рядом. Она ходит вокруг, улыбается, она гладит и ласкает, она оборачивается то медленно ползущей по дороге колонной, то слепым умирающим солдатом, то, наконец, контуженным «психом», который при виде рук, пересчитывающих купюры, впадает в белое безумие и спускает курок. Этот псих, вернее, эта Смерть и есть кульминация и сердце всего романа. Дело не в Жилине, не в Костыеве (пунктирной ниточке романа, так, чтобы был традиционный трикстер и в этом очередном «кавказском пленнике»), а в психе контуженном. И с этой точки зрения все остальное становится несущественным. Он Судьба, он Совесть, он Покаяние и Воздаяние…

Наверное, тому, кто был в Чечне, книга покажется изобилующей всякими нелепостями. Есть такой текст в «ливжурнал», где автор перечисляет эти непопадания. Но что самое удивительное – на взгляд обывательский, ничего такого страшного в этом перечне нет! Ну, хорошо, поезд мог прийти в Моздок, а не в Грозный… Но ведь картина перепившихся и потравленных паленой водкой новобранцев, немедленно превращающихся в товар, протеста не вызвала! Ну, да, нефть в Чечне есть… Наверное, «самоваров» до черта… Но ведь сам факт, что бензин может кончиться где угодно и когда угодно, – это просто факт… В общем, когда Маканин сказал в одном из интервью, что он судил о Чечне как любой «обычный смертный», он лукавил. Чего стоит вся теория «Асана» – горского божества, Молоха, Идолища, требующего жертв! «Асан хочет крови»… «Асан хочет денег»… Кровь, бензин и деньги сплетены в единый узел, они текут по жилам, по артериям, они есть метафора жизни, нет, метафора смерти. Давным-давно на мирные горские народы, спокойно возделывающие землю и разводящие скот, налетел Александр Македонский, изнасиловал и жестоко изничтожил долину, загнал людей высоко в горы, научил их быть воинами – чтобы обороняться, чтобы выжить. Развеивая миф о «врожденной воинственности» чеченцев, Маканин отважно ставит вопрос об истоках этой двухтысячелетней войны. Здесь живут люди, в генотипе которых заложена жуткая песня ветра: «Асан хочет крови»… Александр – «Асан», и Жилина тоже зовут Александром, и также чеченцы, торопясь, стягивают его имя к четырем заветным буквам. Так значит он, майор Жилин, хочет крови? Бензина? Денег? Денег… Это роман о деньгах. Можно убрать все – чеченский «антураж», историю Александра Македонского, лунные разговоры Жилина с далекой женой, его ночь с матерью спасенного солдатика, странную историю о похищенной журналистке, сведенной с ума насильниками… Все это – периферия смыслов. А в центре – деньги, которые стали эквивалентом главного смысла, Смысла Жизни… Вот тут читатель и мог бы усомниться во всем! Что же это за текст? Что же это за идея? А вот – простая и внятная. Самый хороший, самый честный, нет сомнений, что самый бескорыстный герой этого романа находится здесь, рискует своей жизнью ради того, чтобы отправить домой очередную пачку денег. И больше нет причин его рисков. Он щепетильно честен. Он отдаст сотню баксов контуженному, возвращающемуся в свою роту. Он не возьмет лишнего – кроме того, что «положено». Но эта честность, эта жизнь «по понятиям» страшна именно своей смысловой опустошенностью. Война, и смерть, и грабеж, и насилие, искалеченные тела и души, сломанные судьбы и погубленные жизни – все это отгорожено от сознания. И пальцы снова считают купюры… Пока контуженный псих не спустит курок: «Кровь… Ладонь вся в крови. Пятно большое. И расползалось пятно быстро, сразу… И тут только майор Жилин заорал, весь в гневе: — Шиз долбаный!.. Спятил! Ты же убил меня, дурачок стриженый!.. Чего ты напугался?!. Этой сраной пачки денег?.. Я… Ради вас!.. Я такую колонну разрулил… Я… Я…» Он забыл про солнечные зайчики, осколки огромного слепящего шара, о которых рассказывал Алик – «шиз». Солнечные зайчики закрывали ему разум только тогда, когда он видел деньги в руках военных: «Алик раздражался все больше. Пачка!.. Грязная, сволочная пачка, он видел ее издали… Она резала ему глаза!.. Солнечные зайчики наваждения уже опять заиграли. Желтые! Навязчивые б-б-блики!» В контуженном навсегда уме заикающегося юродивого солдата суть и смысл войны явились в чистом виде – это просто сделка. Кто-то получает за кровь и жизни деньги, пачки бумажек, разве можно бумажкой обозначить цену здоровья, жизни?.. Зачем сюда пригнали необстрелянных пацанов вроде Алика и Олега, контуженных в первом же бою: «Алик и Олег, они оба бродячие — уцелевшие из на две трети уничтоженной чеченцами колонны. Одуревшие после близкого разрыва… Забились в ямку. Уползли… В непролаз кустов. Когда бой (не бой, а избиение) уже кончался… Их рота с большими потерями ушла. А они, контуженные близким разрывом, жались друг к дружке и ползли… Олег стонал от нестерпимой головной боли… Отползали все дальше, слыша, как там, в ущелье, чичи добивают наших раненых». Хочешь не хочешь, а вспомнишь нынешнее восьмое августа, наших, еманжелинских, брошенных в ущелья Осетии, ничего не понимающих, абсолютно не готовых к тому, что там было… Кстати – о своевременности современной литературы. «Асан» печатался в августовском номере «Знамени», как нарочно. Впрочем, у нас что ни день – то подтверждение любых прогнозов, не надо быть пророком, и картина, нарисованная Маканиным, тоже пророческая… Констатирующая. Есть понятие войны – древнейшее, странное, ни на что не похожее слово, в русском языке, конечно, связанное с «бойней», но и с «воем», страшное понятие, Большое Убийство, горе, как в «Слове о полку Игореве»: «За нимъ кликну Карна, и Жля поскочи по Руской земли, смагу людемъ мычючи въ пламяне розе». Есть понятие денег, в русском языке заимствованное (у нас все как-то «сорокАми» исчислялось, какими-нибудь предметами, а к деньгам так и не приспособилось сознание, увы). Стерлинг от «звездочки», марка – от «границы», «территории», доллар – от талера, а тот, в свою очередь, от «йоахимсталера» (места, где монеты чеканили)… Везде что-нибудь абстрактное, именование, символ. А у нас – рубль. Это когда от что-то большое разрубили на куски поменьше… Топорное такое происхождение, прямо скажем. Но деньги… слово «деньга» происходит от «таньга», а таньга, как ни странно – это данака, греческая монета времен Александра Македонского. Так что генерал Базанов был прав, когда кровь и деньги поставил в увязку с войной – исторически, так сказать, временем. И Алик, контуженный шиз из романа Маканина, в деньгах видит ужас Бессмыслицы Войны: «Там же, в канаве, лежал незадачливый посредник. С пулями в теле… И с комком мелких денег, частью рассыпавшихся, а частью еще оставшихся в его цепких мертвых руках. Их никто не брал. Не хотел. Деньги Асана. А ведь проезжали мимо не раз и не два. Неужели, и впрямь, боялись?.. Деньги только чуть расстелило по траве. Цветные бумажки. На виду… Говорили, что это был какой-то особенный, единственный случай за всю чеченскую войну, когда валявшиеся деньги три дня кряду не брали. Три дня — это много… Очень много».

Вот я и думаю: а не в том ли дело, что все же через три дня взяли…

Библиотекарь

Был такой писатель Громов (это я сюжет пересказываю, на самом деле никакого прообраза у Громова нет – типичный «собирательный» образ советского средней руки писателя). Полностью советский писатель – от и до. Вот начало книги Елизарова: «Писатель Дмитрий Александрович Громов (1910—1981) дожил свои дни в полном забвении. Книги его бесследно канули в макулатурную Лету, а когда политические катастрофы разрушили советскую Родину, о Громове, казалось, вспомнить было некому.

Громова мало кто читал. Конечно, редакторы, определявшие политическую лояльность текстов, а потом критики. Вряд ли кого-нибудь могли насторожить и заинтересовать названия «Пролетарская» (1951), «Счастье, лети!» (1954), «Нарва» (1965), «Дорогами труда» (1968), «Серебряный плес» (1972), «Тихие травы» (1977).

Биография Громова шла бок о бок с развитием социалистического отечества. Он закончил семилетку и педагогический техникум, работал ответственным секретарем в редакции заводской многотиражки. Чистки и репрессии не коснулись Громова, он спокойно дотянул до июня сорок первого года, пока его не призвали. На фронт он попал военным корреспондентом. Зимой сорок третьего Громов отморозил руки. Левую кисть удалось спасти, а вот правую ампутировали. Так что все громовские книги были созданы вынужденным левшой. После победы Громов увез семью из ташкентской эвакуации на Донбасс и до пенсии оставался в редакции городской газеты.

За перо Громов взялся поздно, зрелым сорокалетним человеком. Он часто обращался к теме становления страны, воспевал ситцевое бытье провинциальных городков, поселков и деревень, писал о шахтах, фабриках, бескрайней целине и битвах за урожай. Героями громовских книг обычно бывали красные директора или председатели колхозов, солдаты, вернувшиеся с фронта, вдовые женщины, сохранившие любовь и гражданское мужество, пионеры и комсомольцы – решительные, веселые, готовые к трудовому подвигу. Добро торжествовало с мучительным постоянством: в рекордные сроки поднимался металлургический комбинат, недавний студент за полгода заводской практики превращался в закаленного специалиста, цех перевыполнял план и брал новое обязательство, зерно по осени золотыми реками текло в колхозные закрома. Зло перевоспитывалось или упекалось в тюрьму. Разворачивались и любовные страсти, но очень целомудренные – поцелуй, заявленный в начале книги, по аксиоме театрального ружья стрелял холостым чмоканьем в щеку на финальных страницах. И Бог с ними, с темами. Написано это было заунывным слогом, добротными, но пресными предложениями. Даже обложки с тракторами, комбайнами и шахтерами были из какого-то сорного картона.

Страна, породившая Громова, могла публиковать тысячи авторов, которых никто не читал. Книги лежали в магазинах, их уценивали до нескольких копеек, сносили на склад, сдавали в утиль и выпускали новые никому не нужные книги.

Последний раз Громова напечатали в семьдесят седьмом году, а потом в редакциях сменились люди, знавшие, что Громов – это безобидный словесный мусор ветерана войны, в котором общественность не особо нуждается, но и не имеет ничего против его существования. Громов отовсюду получал вежливые отказы. Государство, празднуя грядущее самоубийство, высиживало бесноватую литературу разрушителей. Овдовевший одинокий Громов понял, что отпущенное ему время истекло, и тихо умер, а через десять лет вслед за ним ушел СССР». Читатель, можешь ли ты представить, что вслед за этой тихой волынистой мелодией раздастся Третья Героическая? «И все же у Громова имелись настоящие ценители. Они рыскали по стране, собирая оставшиеся книги, и ничего не пожалели бы за них.

Это в обычной жизни книги Громова носили заглавия про всякие плесы и травы. Среди собирателей Громова использовались совсем другие названия – Книга Силы, Книга Власти, Книга Ярости, Книга Терпения, Книга Радости, Книга Памяти, Книга Смысла…»

Я знаю, почему это «классическое детище» постмодернити взяло с боя первую премию среди других букеровских номинантов. Потому что мы прощаемся с эпохой постмодернизма, со всей вакханалией Библиотек Умберто Эко, Волхвами Фаулза, Парфюмерами Зюскинда, со всеми буйными расчлененками и символическими транзакциями… Грядет эра нового фундаментализма, основательного, как Собакевич, похожий на средней величины медведя. И постмодерн расцветает прекрасными осенними цветами, такими же чудно совершенными, как припозднившаяся «чисто романтическая» поэма Лермонтова «Мцыри» среди «обыкновенных историй» и «натуральной школы» сороковых годов позапрошлого века.

Итак, при соблюдении всего двух условий (Тщания и Непрерывности) чтение книг Громова преображало читателя. Тщание означало, что в книге нельзя пропустить ни одной строчки, ни буквы. Непрерывность – что книга должна быть прочитана за один присест. Тогда происходило чудо. Книга Силы превращала в Шварценнегеров беспомощных старух, только что умиравших в больничной палате, книга Ярости вливала мужество в сердца людей, готовых к боевым схваткам за Книги, а Книга Памяти превращала серое будничное детство в катартический рай…

Разве не дрогнет любое сердце читателя старше двадцати двух лет, прочитавшего вот это: «У «воспоминания» была музыкальная подкладка, сплетенная из многих мелодий и голосов. Там угадывались «Прекрасное далеко» и «Крылатые качели», белая медведица пела колыбельную Умке, бархатным баритоном Трубадур воспевал «луч солнца золотого», трогательный девичий голос просил оленя умчать ее в волшебную оленью страну: «Где сосны рвутся в небо, где быль живет и небыль». И вместе с соснами из груди рвалось и улетало сердце, точно выпущенная из теплых ладоней птица.

Вот под это полное восторженных слез попурри виделись новогодние хороводы, веселье, подарки, катание на санках, звонко тявкающий вислоухий щенок, весенние проталинки, ручейки, майские праздники в транспарантах, немыслимая высь полета на отцовских плечах. Раскидывалось поле дымных одуванчиков, в небе плыли хлопковые облака, дрожало от ветра живописное озерцо, пронзенное камышами. В теплой и мелкой воде шныряли серебристые мальки, в тронутой солнечной желтизной траве стрекотали кузнечики, фиолетовые стрекозы застывали в воздухе, ворочая головой, полной драгоценных блесток.

«Вспоминались» школьные годы. Был новенький ранец, на парте лежали цветные карандаши и раскрытая пропись с выведенными неловким почерком любимыми навеки словами: «Родина» и «Москва». Первая учительница Мария Викторовна Латынина открывала дневник и ставила красную пятерку за чистописание. Был чудно пахнущий новенький учебник по математике, в котором складывались зайцы и вычитались яблоки, и учебник по природоведению, душистый как лес...»

Что уж говорить о главном герое: «Но в тот вечер, когда действие Книги исчерпалось, я долго глядел на крадущуюся в грозовом небе тучу, черную, словно печень, – тогда я понял, что буду сражаться за Книгу Громова и за выдуманное детство».

Но во что превращается сюжет, когда мы понимаем, как читатели библиотек (это фактически обобщающее название кланов людей, познавших волшебство книг Громова) сражаются за волшебные книги в плохих картонных переплетах! Целое развернутое движение, имеющее «федералов» и «регионалов», хитрые политические ходы и – главное – беспрерывные войны, где навечно запрещено огнестрельное оружие и можно использовать только «подручные средства» – ножи, цепи, всякие металлические тяжелые предметы, где надо мастерить доспехи (поневоле вспомнишь все компании толкиенистов, «ролевиков», мастерящих себе деревянные мечи и металлические кольчуги… у Елизарова явно использован именно этот материал, только участники – все больше пенсионеры, для которых книги Громова равнозначны сохранению смысла жизни, так безжалостно растоптанного крахом Союза. Вот описание подготовки к бою: «Я коротко оглядел выстроившийся в колонну отряд. Сестры Возгляковы сжимали лопаты, отличающиеся необычайно длинной остро заточенной штыковой частью. Мария Антоновна оперлась на древко мощного цепа с шипастой, похожей на кабачок, болванкой.

Таня держала самодельную рапиру – до сияния заточенный мощный стальной прут с наваренной латунной гардой. Провоторов, Пал Палыч, Ларионов и Оглоблин положили на плечи длинные пики. Я сразу вспомнил эту праздничную стилизацию, ловко маскирующую оружие под узорный наконечник советского флага, со звездой или серпом и молотом внутри стального пера.

Вырин поправлял перевязь с саперными лопатками, Иевлев сложил ладони на рукояти огромного кузнечного молота, Тимофей Степанович, как странник, закинул мешок-кистень за спину. Кручина проверял, легко ли ходит в ножнах штык. Сухарев поигрывал намотанной на кулак мощной цепью, к звеньям которой были подвешены три тяжелых амбарных замка».

Главный герой попадает во всю эту кашу и случайно, и неслучайно (это как-то свыше ему уготовано). Он племянник своего дяди, погибшего библиотекаря одного из региональных сообществ. И он безоговорочно признан как наследник этого поста. Символические смыслы здесь могут прочитываться по-разному: и как простая аналогия неуничтожимости самой социалистической (и даже коммунистической, в ее наиболее романтическом варианте) идеи, и как попытка найти консолидирующий нерв, струну, связующую стариков и молодых, и как одновременное признание безнадежности этих поисков: какой бы ни была идея, найдутся те, кто «приберут» ее к рукам…

Роман Елизарова перенасыщен кровавыми сценами, зверски искореженными телами борцов-читателей, просто до тошноты переполнен трупами и кровью, каким-то антиэстетизмами, дерьмом и рвотой, но все это – натурализм борьбы. Этакое пресуществление борьбы высшей в борьбу самую обычную, в физическую драку «кто кого». Люди взяли борьбу за идею в свои руки – это честная битва, это почти бойцовский клуб, это тихая и высокая обреченность – придут другие, и они продолжат это дело, поднимут знамя с древком-копьем… Сам герой и оказывается средоточием борьбы – ему предстоит написать новую Книгу, которая преобразит эту нелепую жизнь: «И вот канувшая страна из небытия предъявила затертые векселя о долге, в которых столько лет назад я опрометчиво расписался, потребовала стойкости, отваги и подвига.

Все было справедливо. Я хоть и с запозданием, но получил обещанное советской Родиной немыслимое счастье. Пусть фальшивое, внушенное Книгой Памяти. Какая разница… Ведь и в моем настоящем детстве я свято верил, что воспетое в книгах, фильмах и песнях государство и есть реальность, в которой я живу. Земной СССР был грубым несовершенным телом, но в сердцах романтичных стариков и детей из благополучных городских семей отдельно существовал его художественный идеал – Союз Небесный. С исчезновением умственных пространств умерло и неодушевленное географическое тело.

Даже когда ненависть к собственной стране и ее прошлому считалась в обществе признаком хорошего тона, я интуитивно сторонился разоблачительных романов, орущих прожорливыми голосами чаек о всяких гулаговских детях Арбата, идущих в белых одеждах. Меня смущала литературная полуправда, и в особенности ее насупленные авторы, колотящие о стол гулкими черепами жертв минувшей социалистической эпохи. Этот костлявый перестук ничего не менял в моем отношении к Союзу. Повзрослевший, я любил Союз не за то, каким он был, а за то, каким он мог стать, если бы по-другому сложились обстоятельства. И разве настолько виноват потенциально хороший человек, что из-за трудностей жизни не раскрылись его прекрасные качества?

И был еще один ключевой момент, важность и парадоксальность которого я осознал лишь через годы. Союз знал, как сделать из Украины Родину. А вот Украина без Союза так и не смогла ею остаться…

Страна, в которой находились одновременно два моих детства – подлинное и вымышленное – была единственной настоящей Родиной, которой я не мог отказать. И лежащая на подносе Книга Памяти была ее повесткой…»

Когда я итожу то, что прожил…

Так Маяковский писал, и пафос его – странный конклав умственной, «головной» любви и искреннего восторга – всегда будет чувствоваться в даже в самых затертых его строчках. Оба победителя нынешних главных литературных конкурсов заставляют думать. В чем принципиальная особенность русских (на русском языке) романов? Они никогда не заканчиваются «хорошо» - во всех смыслах этого слова. Это значит, что эпилоги, финалы русской литературе не даются. Чего стоит вспомнить гениального Пушкина, который попросту «оставил» своего героя «навсегда», не «уморив» его и не женив на худой конец… Или огромный эпилог «Войны и мира», превратившийся у Толстого в самостоятельный, отторгнутый от эпопеи текст. Сам сюжет трагичен, сама развязка вялая и безжизненная. Но в том-то и дело, что русскому языку все равно – «конец» ли, «начало», этимологически это слова одного корня. Поэтому в отечественном романе главное – заставить мыслить. Мозг обязательно включится, читатель. А это уже важно в нашей жизни, в нашей новой стране – гигантском Спальном Районе.

Комментарии
Комментариев пока нет