Новости

Реабилитационную программу для спортсменов организуют в санаториях Сочи.

На Играх разыграют 44 комплекта наград.

Изменение рабочего графика затронуло входящее в группу "Мечел" предприятие "Уральская кузница".

Подозреваемая втерлась в доверие к пенсионеру и забрала деньги, которые мужчина планировал потратить на еду.

Часть ограждения и покрытия крыши были повреждены тающим снегом.

Пока центр функционирует в тестовом режиме.

На 26 февраля запланировано 50 развлекательных мероприятий.

Среди пострадавших – два несовершеннолетних мальчика.

Удар ножом он нанёс в ответ на попадание снежком в лицо.

Loading...

Loading...




Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Понять поэта

15.03.2002
О жизни и стихах беседуют Сергей Борисов и наш обозреватель Михаил Фонотов

Михаил ФОНОТОВ
Челябинск

- Сергей Константинович, а был ли у вас такой день, такой час, когда вы почувствовали себя поэтом?
- В принципе был, очень давно. Это было какое-то мгновенье. Я учился в тогдашнем ЧПИ и на одной из лекций по физике написал четыре строчки. Тогда не столько я сам почувствовал себя поэтом, сколько это почувствовали другие, мои друзья.
- А как призвание?
- Сам я почувствовал себя поэтом, когда вышла моя первая маленькая книжечка "Свет вечерний".

О жизни и стихах беседуют Сергей Борисов и наш обозреватель Михаил Фонотов

Михаил ФОНОТОВ

Челябинск

-- Сергей Константинович, а был ли у вас такой день, такой час, когда вы почувствовали себя поэтом?

-- В принципе был, очень давно. Это было какое-то мгновенье. Я учился в тогдашнем ЧПИ и на одной из лекций по физике написал четыре строчки. Тогда не столько я сам почувствовал себя поэтом, сколько это почувствовали другие, мои друзья.

-- А как призвание?

-- Сам я почувствовал себя поэтом, когда вышла моя первая маленькая книжечка "Свет вечерний". Это 1980 год. Когда я увидел свои стихи напечатанными, то понял, что они имеют право на существование и я должен продолжать это.

-- Наверное, мне надо было начать разговор с этого четверостишия:

Ровесник мой, свидетель

праздный,

не подавайся в знатоки

моей неблагозвучной фразы,

моей неприбранной строки.

Нет, я не подаюсь в знатоки вашей поэзии. Мне известен только один из ваших сборников, это "Третья книга", изданная в 1993 году. Вы шли от себя к стихам, а я, с вашего позволения, пойду от стихов к вам. Начну с этих:

Жизнь тяготеет

к доброму примеру.

А потому, не мудрствуя хитро,

и я свою оспаривал карьеру

за кульманом проектного бюро.

-- Да, оспаривал в городе Миассе, на машзаводе, куда был направлен после окончания института. Там я сидел за кульманом и чертил различные детали.

-- Значит, юность вывела вас на технарский путь.

-- Раз уж я поступил в институт, то должен был его закончить. И поддержать семейную традицию - мой папа был инженером. В институте я и не думал, что когда-нибудь начну писать стихи. В школе я терпеть не мог поэзию. Правда, я перечитал всю русскую классику, но прозаическую. Очевидно, во мне это как-то трансформировалось...

-- И долго вас держал кульман?

-- Нет, недолго, годик примерно, потом вернулся в ЧПИ. В институте я был одним из основателей студенческого театра "Манекен". Сценки писал... Когда он был еще театром миниатюр. Потому и пришел опять к Толе Морозову. А работал младшим научным сотрудником на кафедре теоретической механики.

-- Опять стихи:

Ничто б моей планиды не смутило

и в беспорядок дни не привело,

когда бы не подкравшееся с тыла

унынье сердца, тяжкое зело.

-- Что же произошло? Откуда унынье?

-- Да в общем-то ничего не произошло. Просто я выразил какое-то свое состояние... Очевидно, это в моей природе - мир воспринимать с унынием. На творческих встречах я всегда объясняю, почему все-таки мои стихи не жизнерадостные, а печальные, а иногда и трагичные. Наверное, природа моей души такая. Если Пушкин воспринимал мир как гармонию, Лермонтов - как драму, Фет - как красоту, то я его воспринимаю как трагедию. Не сам мир, а свое существование в нем.

-- "Припадая к потоку на родной стороне"... Эту фразу я вырвал из ваших стихов, чтобы спросить: родная сторона, это что для вас? У меня такое ощущение, что ваша "Третья книга" могла быть написана где угодно - на Урале, на Алтае, на Камчатке...

-- Ну, родная сторона для меня - это русская сторона.

-- А в малом смысле?

-- Я родился в Харькове, и у меня нет ощущения малой родины, хотя я очень люблю Урал. Я, например, обожаю среднюю полосу России.

-- Но за пределы России вы не выходите?

-- Для меня родина - та земля, на которой обитает народ, говорящий на прекрасном русском языке. И, может быть, не соответствующий красоте этого языка. Почему он сейчас и погибает.

-- А теперь перейду к другому. Вы знаете, мне жалко поэтов. Я их за то жалею, что они беспомощны в жизни, не приспособлены к ней.

-- Я с вами согласен. Они не прагматики.

-- "От века голоден и гол, я заповедан Музе". И это -

Беспощадно бремя быта,

бунтовать - себе дороже.

Им любовь моя убита,

да жалеть о том негоже.

-- Да, для меня быт - какое-то наказание. У меня есть и такие строчки: быт - не обитель духа.

-- И он вам плохо дается?

-- Ну, я не скажу, что я подаяние прошу. Все-таки я работаю на должности профессора, с голоду не помираю.

-- Но у вас есть стихи и про "круг несытых домочадцев и бред житейских передряг"...

-- Были какие-то периоды в жизни - да, приходилось и на овощной базе работать.

-- Что уж точно - поэзия вас не кормила?

-- Она никогда никого не кормит.

-- И это вас не возмущает?

-- Это меня не возмущает. Это всегда было так.

-- С этим вы смирились?

-- Иногда я прихожу к такому выводу, что смирение и есть истинная свобода.

-- Сергей Константинович, вы сами сказали, что тональность ваших стихов минорная. Но иногда в них прорывается, что ли, желание смерти.

-- Не так желание, как предчувствие. Моменто мори. Мы должны помнить о том, что все мы смертны.

-- "Я гибну светло и устало". "Я гибну, от счастья пьянея"... Какой-то радостный полет к концу... Усталость от жизни?

-- Я бы не сказал, что устал от жизни. Да, усталость от непонимания. Устаешь колотиться словом в душу человечью. Но в принципе я не совсем уж потерянный пессимист.

-- Я, Сергей Константинович, почти уверен, что Пушкин, уже задолго до смерти, не хотел жить. "И смерти мысль мила душе моей". В сущности, жить на этом свете невыносимо. Но мы живем. Потому что у нас кожа толстая. А у поэтов, я думаю, кожа тонкая, если она есть.

-- Да, наверное.

-- Но никто об этом не догадывается. И потому поэты кажутся странными, не от мира сего.

-- Люди об этом не думают. У них слишком много повседневных забот. Поэзия - это ж всегда попытка уйти куда-то туда, за пределы земного срока, а люди живут в этом земном сроке и хотят его как-то комфортно оборудовать.

-- А что для вас эта жизнь, которая вокруг? Трогает, волнует?

-- Конечно.

-- Но у вас нет злобы дня.

-- Злобы дня нет. И я не знаю, должна ли она в поэзии присутствовать, эта злоба дня. Конкретности у меня нет. Но есть некое обобщение этих злоб дня.

-- А политика? Я думаю, вы коммунистом не были.

-- Не был. Я даже комсомольцем не был. Искусство всегда оппозиционно к власти.

-- Вы были в оппозиции к советской власти.

-- Я и сейчас в оппозиции.

-- А что, в советские годы вас наглухо закрывали?

-- Как наглухо? В сорок лет я издал тоненькую книжечку. Тогда мои стихи не воспринимались. Как-то был литературный вечер в ДК железнодорожников, я там читал стихи, и меня убрали со сцены. Отключили микрофон. А после меня вышел Михаил Львов и сказал: тут вам молодой человек что-то про смерть читал, так вы ему не верьте. С такой, сказал, философией мы далеко не уедем, коммунизм не построим.

-- Сергей Константинович, вам необходимо, чтобы понимали?

-- Это, мне кажется, необходимо каждому человеку, который пишет.

-- И вам нужен читатель?

-- Безусловно. А как же без читателя? Другое дело, какой читатель. Настоящий читатель должен стоять вровень с автором. Если читатель уровнем ниже автора, то он его не поймет. Я и сам рос как читатель. От Павла Васильева, например, к Мандельштаму. От простого к сложному.

-- "Забвеньем не брезгуй". Это сказали вы. Я понял так, что не брезгуй тем, что тебя забыли.

-- Конечно. Не надо страдать по поводу того, что тебя забудут. Не надо брезговать этим.

-- "Ибо темен для народа поэтический язык". Но мало того. Вы просто уничтожаете читателя.

-- Иногда надо.

-- Цитирую:

Тебе чужда печаль в охоту

и непонятен мой язык.

Соизмерять звезду и йоту

ты, суесловья, не привык.

Торопишь век, но сердцем

дремлешь,

для угрызений невредим.

И только то за дар приемлешь,

что льстит желаниям твоим.

Твой праздный мозг,

литой и гладкий,

в благословенном из миров,

увы, навек лишен загадки

и унизительно здоров.

-- Это, конечно, не по поводу всех читателей, а только тех, у кого мозг литой и гладкий.

-- А что, поэт не обязан объяснять свою поэзию? Не заинтересован в этом?

-- Тут есть одна проблема. У нас умерла литературоведческая критика. У нас нет Белинских. Критики-то и должны объяснять людям поэзию.

-- Еще одно четверостишие:

А я и малостью доволен,

тем заревым огнем души,

что я унять уже не волен,

а ты не в силах потушить.

Подтекст такой: раз уж так, я буду сам по себе, а ты, читатель, сам по себе. Та же обида, да?

-- Есть, конечно, обида. И не только, кстати, у меня. Нота обиды на непонимание сильно звучит и у Пушкина, и у Маяковского, и у других.

-- Сергей Константинович, когда я прочитал вашу книгу, то подумал, что у вас ничего, кроме поэзии, нет. Так оно? Только море поэзии вокруг?

-- Сейчас вот пытаюсь выйти из этого моря на берег.

-- Куда и почему?

-- С возрастом, видимо, меняется мироощущение, миропонимание. Конечно, в свое время я ударялся в метафоричность... А сейчас пытаюсь перейти на язык жизни, реалий. Сейчас, уже два года, пишу книгу четверостиший. (Людям некогда читать крупные вещи). Не знаю, будет ли она издана, это меня мало волнует. И в этой книге хочу говорить каким-то реальным языком.

-- Сергей Константинович, а что поэт Сергей Борисов думает о своем будущем?

-- О будущем... У меня где-то были такие строчки: в одно лишь уверуй мгновенье, в мгновенье, которым живешь. А будущее... В Екатеринбурге лежит оригинал-макет моего избранного. Второй год. Нет денег. В эту антологию уральской поэзии из нашей области попали два поэта - Година и я. Година успел проскочить, а моя книга застряла. Но я надеюсь, что она все-таки будет издана. Готовлю подборку стихов для журнала "Уральская новь".

-- А работаете в институте культуры.

-- Да, преподаю сценарное мастерство.

-- Что ж, желаю вам новых стихов и книг, спасибо. n

Комментарии
Комментариев пока нет