Новости

Выпавший ночью снег создал восьмибалльные заторы на дорогах областного центра.

Награду Анатолию Пахомову вручил замминистра обороны России Николай Панков.

По словам свидетелей задержания, активиста посадили в полицейскую машину и увезли в ОВД Дзержинского района.

По предварительной информации, площадь пожара превысила 400 квадратных метров.

Плакат у участников марша изъяли сотрудники полиции.

Несмотря на случившееся, Касьянов продолжил участие в памятном мероприятии.

Сообщение о возгорании автомобиля поступило на пульт экстренных служб в 05:53 с улицы Буксирной.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Комочек соли

23.06.2009
Мальчишка, потерявший на войне отца, подружился с дезертиром

Виктор СУРОДИН

Миасс

Ушел отец - и все

Мы сидим на крылечке с Владимиром Васильевичем Калугиным, старожилом пригородного поселка Ленинск. Я спросил его об июньских днях 1941 года. Он долго молчит и смотрит куда-то вдаль. Напротив меня в пяти метрах навес, соседский сарай, большая собачья будка. Около нее растянулся и спит щенок, в земле копошатся куры, над нами носятся деревенские ласточки.

Мальчишка, потерявший на войне отца, подружился с дезертиром

Виктор СУРОДИН

Миасс

Ушел отец - и все

Мы сидим на крылечке с Владимиром Васильевичем Калугиным, старожилом пригородного поселка Ленинск. Я спросил его об июньских днях 1941 года. Он долго молчит и смотрит куда-то вдаль. Напротив меня в пяти метрах навес, соседский сарай, большая собачья будка. Около нее растянулся и спит щенок, в земле копошатся куры, над нами носятся деревенские ласточки. Я не вижу той дали лет, я родился позже.

-- Помню, как отца провожали, - говорит Владимир Васильевич. - Он на шахте работал за Осьмушкой. Мать в больнице лежала, потом выписалась, приехала, и: война. Отец был на Хасане, но боевые действия там не застал. Потом на финской воевал. Когда в июне 1941-го объ-явили о начале войны, стал собираться. Говорит: "Если на двух не убили, на третьей убьют". Первый раз поехали провожать, меня взяли, сестру оставили дома, маленькая была. Его в первый раз почему-то не забрали. Через неделю опять пришла повестка. Поехали без меня. Я так переживал, ревел, кричал. Ушел отец - и все.

Васильич тяжело вздыхает. Мне становится не по себе оттого, что своим вопросом заставил вспомнить его о днях разлуки с отцом навечно.

-- С Осьмушки много мужиков ушло. Я тебе могу даже пофамильно всех перечислить. Кто-то уходил, ну, с плохим настроением. У кого ведь какой характер. Плакали матери, жены, невесты. Добрынин пошел, говорит: "Хе-е, перебьем всех и придем". Дожил до 9 мая. День Победы объявили. Письмо прислал жене: "Матрена, жди, домой поеду". 9-го же его убили. Письмо-то успел отправить, и какой-то фашист-идиот застрелил его. Здоровый мужик был. Все шутил: "Вы идите, а меня здесь на племя оставили". Его позже на фронт-то отправили.

Отец ушел воевать. Во дворе остались лошадь, корова, телка стельная, овец много было. Мать растерялась. Каждый день слезы, слезы, рев: Им с отцом тридцати еще не было. Матерям некогда было. Дети остались брошенные. Пацаны начали играть в войнушку. Я вот почему малолеткой на охоту ходить стал. Закололи овец, телку, сложили мясо в ларь, снегом засыпали. А весной-то открыли - крысы ларь прогрызли, все изгадили, мать волосы на себе рвала. Нас четверо, а есть нечего. Я пошел, нашел патроны, ружье отцово. Да тогда шибко-то и не прятали, ружья на стенах висели. Весной утки прилетели. Двух селезней подстрелил, притащил домой, мать приехала с работы (на лошади ездила), бабушка сказывает ей про меня: садись, обедай. Мать полено хватает и давай меня им охаживать: "Отца убили, ты еще тут с ружьем бегаешь, застрелишься!" Сама плачет.

Выжили как-то люди. Ведь вся деревня одинаково с горем жила. Толмачев Егор ушел на фронт следом за отцом. Убили. Голощапова убили. Хохалина убили. Потом сын его ушел. Пацаны шибко переживали, у кого отцов-то убили. Потом инфаркт меня и догнал.

Опять сидим молча. В голове эхом: убили, убили, убили... Думаю, о чем еще Васильича спросить. Вопросы есть, а спрашивать - опять боль человеку. Да и слух у него ослаб. Кричать в ухо - что в душу лезть.

Дезертир

Ласточка села на провод, щебечет. Дробью стучат по крыше тополиные катышки - семена. По улице с криками носится ребятня. Где-то гогочут гуси. С неба доносится ровный гул самолета. Обычный день. Вдруг становится страшно. Вот так же, наверное, было накануне 22 июня 41-го. Даже подумать об этом жутко:

-- Про него я никому не сказывал, - Васильич сам определил тему. - Мне тогда десяти еще не было. В лесу с ним повстречался, на охоту ходил. Как увидел его, сразу догадался: дезертир. Уж после узнал, что местный он. Испугался на фронт идти. Глухими дорогами назад к дому воротился. Его уже нет. Но дети, внуки: Фамилию говорить не буду.

Все хотелось мне тогда до Белых гор дойти. Интересно было, что за Белые горы. Камни белые там. Но не хватало времени. Мать отпускала на три дня. Две ночи ночевал в лесу - и домой. Как-то опять собрался, собачонка со мной, мешок заплечный, картошек несколько штук, соли с коробочек. Соли-то не было в войну, хоть слезами соли. А у нас отец был лошадник. Купит плохонькую кобылешку, выкормит, вылечит, потом продаст. Соли в доме запас остался, каменная была соль, большие комки. Я отколю - и с собой. Там козла подстрелю, сварю и кайфую. Голодно было, все время есть охота.

Убил козла, сижу обдираю. Смотрю - собака ощерилась и кидается. Голову поднял: мужичишка стоит маленький, с меня ростиком, обросший, шинелишка на нем грязная, изорвана и коротенька уж. Винтовка в руках, но на земле прикладом. А у меня ружье на коленках. Был старик тут такой Антропов, он все учил: "В лесу ружье из рук не выпускай. Нельзя этого делать".

Подходит, я ружье-то повернул.

-- Ты один ходишь?

-- Один, а че тебе? Ты положи ружье-то.

Он винтовку бросил. Подошел. Сел по ту сторону костра. Собака кидается на него. Я ее к себе.

-- Соль есть у тебя?

-- Есть.

-- Дай маленько.

Я достал из мешка кусочек, отколол ему, бросил. Он поймал на лету, сразу в рот и сосет. Видимо, соли-то не хватало. Козла подстреленного я ободрал. А он все сидит.

-- Соли еще надо?

-- Да нет, - отвечает.

Сидим, разговариваем.

-- Ты откуда?

-- С Ленинска. Ты вот мясо в ручей положи.

Он взял у меня мясо, в мешок сложил. В ручье запруду сделал и опустил мешок в воду.

-- Ты все ночуешь на земле. И змеи, и холодно, айда ко мне, переночуешь у меня.

Я не боялся никого, пошел с ним. Он винтовку взял за ремень и так ее, волоком. Поднялись на хребет, потом спустились, еще поднялись на один. Вышли к малиннику, к скалам. Он в малинник этот. Там у него землянка была: нары, камин, осина наколота. Столик из нее сделан. Ночевал я у него. Он спросил: "Отец где?" Говорю: "Отца нет, убили". Проводил он меня с мясом-то. Вырезал все кости, одно мясо сложил в мешок. "Зачем, - говорит, - кости будешь таскать, тяжело". До дома я шел так: один мешок утащу - вертаюсь за другим. Он мне наказывал: "Приходи. Только один. По одному месту не ходи". Раза три, может больше, ночевал у него. Никого в балагане его не было. Приходил позже, видимо, боялся меня, следил. Верно, не только меня. Был очень аккуратный. Потом газета пришла, что всем выходить. Я знал, что он дезертир. Принес ему газетку. Он мне потом вечером говорит:

-- Дай мне три дробинки.

-- Зачем тебе?

-- Если меня не будет, вот тут дробь будет лежать. - И на сучок показал в осине, он выломился. - Если две дробинки в сучке, я здесь. А если будет одна дробинка, то меня нет, и двери я сниму, уберу. Приходи, ночуй, только никого не води.

Переночевали, я ушел. После этого опять прихожу - его нет. Одна дробинка лежит, а двух нет. Значит, ушел. Подумал, что место сменил.

Айда, Васильич, в избу, чайку попей

Прошло много лет. Мужику в поселке как-то огород пахал. Сели на лавочку квас пить. Сидим, он говорит: "Помнишь, ты соль таскал в Урал?" Мне как-то не по себе стало. Я никому никогда не сказывал. Нельзя ведь было.

-- А тебе-то что?

-- Я картошку возил. А знаешь, кто был?

-- Какой-то гуралтаец, лицо-то было монголоидное, маленького ростика, худой.

-- Это отец вон того парня, - говорит он и фамилию сказывает.

-- Да пошел:

-- Что пошел? Он что, зря тебя чаем угощает?

А я в сельсовет когда приезжал собрание проводить, он уж стоит у магазина на сходе, летом в валенках (перемерз, видно), в шапке. После: "Айда, Васильич, в избу, чайку попей". Ну, зайду, попью чаю, покалякаем. Я даже не представлял, что это он был. Оказывается, газетку ту он прочитал, пришел домой, а потом в Кундравы сдаваться пошел. Тогда район-то в Кундравах был. Ну что с него возьмешь! Да и указ вышел, чтоб не преследовали. Его определили конюхом в ментовку. Он там, в Кундравах, с семьей жил. Теща, жена и вроде двое ребятишек. После район ликвидировали. Он переехал, тут, в деревне, и жил. Оказывается, в войну я ходил чуть ли не к соседу.

-- Сколько ж лет тебе тогда было?

-- Да, наверное, лет девять-десять. Тогда ведь рано взрослели.

-- Васильич, ты ведь мог настучать на дезертира. Отчего этого не сделал?

-- Ишь ты какой! Тебе ведь все не расскажешь. Война - она, брат, многих на вшивость проверила. Отношение к нему, конечно, негативное было. У меня отец погиб, а этот убежал и живой. Ну, настучал бы, отловили бы мужика, расстреляли. Мне он ничего плохого не сделал, а тут я бы его жизни лишил. Мне вот восьмой десяток идет. На всю жизнь, считай, камень бы на душу положил. Живем-то один раз. Про своего отца я вот без утайки говорю. А его дети и сегодня, поди, стыдятся про своего слово сказать. Презрение людей - самое тяжкое наказание для человека.

Комментарии
Комментариев пока нет