Новости

Неизвестные злоумышленники вырубили ивы и вязы по адресу: улица Захаренко, 15.

Пассажир отечественного авто погиб на месте.

Через несколько секунд после появления звука ломающихся кирпичей, труба с грохотом рухнула прямо перед подъездом.

Скопившийся мусор загорелся, огонь тушили несколько дней.

Гости высоко оценили качество реализации и масштаб проекта по воссозданию оружейно-кузнечных объектов.

Спортсмены, судьи и тренеры принесли торжественную клятву о честной борьбе.

Стайка поселилась в пойме Тесьминского водохранилища.

10-летняя девочка находилась в квартире у незнакомой женщины.

Показы коллекции осень-зима 2017/2018 стартовали в столице мировой моды 23 февраля.

Смертельное ДТП произошло на автодороге Чайковский – Воткинск.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Каким станет выступление ХК «Трактор» в плей-офф сезона 2016 – 2017?





Результаты опроса

Людмиле Татьяничевой - 95

18.12.2010
*19 декабря поэту Людмиле Татьяничевой исполнилось бы 95 лет.*

19 декабря поэту Людмиле Татьяничевой исполнилось бы 95 лет.

К этой дате в Челябинске приурочили конкурс поэтов. Итоги его уже подведены, и 23 декабря талантливым авторам в возрасте от 15 до 30 лет будут вручены награды.


”””””””” ”””””””” ”””””””” ”””””””” ””””””””


Несколько слов о жизни Людмилы Константиновны Татьяничевой.

Она родилась в 1915 году в тихом среднерусском городке Ардатове в семье сельской учительницы и студента-медика. В 10 лет осталась круглой сиротой.

На воспитание девочку взяли бездетные родственники из Свердловска. В этой интеллигентной семье всячески поощряли поэтический дар Людмилы, который она унаследовала от матери.

В 19 лет, прервав учебу в Свердловском институте цветных металлов, отправилась по зову души на строительство Магнитки. Работала в «Магнитогорском рабочем» – репортером, литработником в отделе писем, руководителем отдела культуры и быта. Литературная жизнь Магнитогорска тех лет била ключом. В ней участвовали Борис Ручьев, Василий Макаров, Александр Авдеенко, Михаил Люгарин, Марк Гроссман, Вячеслав Дробышевский, Николай Смелянский, Анатолий Панфилов и другие.

Работу, творчество, общественную деятельность, воспитание сына Людмила Татьяничева совмещала с обучением в Литературном институте имени Горького.

В 1944 году в Челябинске вышел ее первый сборник «Верность». Через несколько месяцев поэтесса возглавила областное книжное издательство. И на этой должности стала «крестной матерью» для многих молодых южноуральских поэтов.

В 1965 году переехала в Москву, где 10 лет работала секретарем правления Союза писателей РСФСР.

Ее награды: орден Октябрьской революции (1975), орден Трудового Красного Знамени (1965, 1971), орден «Знак Почета» (1952, 1960). В 1971 году за книгу стихов «Зарянка» удостоена Государственной премии РСФСР имени А. М. Горького.

Скончалась Людмила Татьяничева 8 апреля 1980 года. Похоронена на Кунцевском кладбище в Москве.


”””””””” ”””””””” ”””””””” ”””””””” ””””””””


В Челябинске именем Татьяничевой названы библиотека №26 и улица; на доме по ул. Кривой Сони, где жила поэтесса, установлена мемориальная доска (также они установлены в Магнитогорске и Екатеринбурге). Учреждена ежегодная литературная премия ее имени. В честь Татьяничевой в 1995 году названа малая планета (№ 3517).


”””””””” ”””””””” ”””””””” ”””””””” ””””””””


Сегодня мы предлагаем вашему вниманию статью челябинского литературоведа, профессора ЧГПУ Татьяны Николаевны Марковой.

mediazavod.ru


Молчание о любви в лирике Л. Татьяничевой

У Людмилы Татьяничевой прочная, давно устоявшаяся репутация. Для наших современников она поэтесса, воспевшая красоту и величие родного Урала, и удачливый деятель официальной советской литературы. Однако мало кто знает, что строгая «начальница челябинской поэзии», как однажды ее назвал журналист М. Фонотов, начинала, как все ее сверстницы, с трогательных стихов о любви.

По-девичьи взволнованно, светло и радостно звучит ее голос в поэтических опытах начала 1930-х – «Кто бы поверил», «Рассудите сами». Трепетное любовное волнение гордого девичьего сердца героини, стоящей «на пороге взрослости» – вот главный мотив стихотворений «Подари мне шелковый платок», «Я дорогу проторю» и других. На их поэтический язык и образность очень заметно влияние фольклорной традиции.

Подари мне шелковый платок,

Клен мой добрый,

Стройный мой кленок, –

Пусть на голове моей влюбленной

Шелестит листвой твоей зеленой

И нашепчет звонкие слова

Для того, о корм шумит молва.

Чтобы очи на меня он вскинул

Так, чтоб свет на мне сошелся клином!

Не менее сильным и значительным фактором, оказавшим влияние на раннее творчество, стала большая литература, русская классика. Совершенно естественно, ближе других девичьему сердцу оказалась любовная лирика А. Ахматовой.

Творческую биографию нашей землячки принято вести с Магнитки. Между тем, ко времени приезда на стройку она уже достаточно хорошо владела стиховой культурой, имела свои устойчивые поэтические симпатии и, как следует из ее собственного признания, была одержима стремлением обрести свой путь, единственно необходимую ей судьбу: «Возможно, я смогла бы стать неплохим инженером, если бы иная страсть, иные стремления не заставили бросить на полпути учебу и уехать на знаменитую стройку у горы Магнитной. Мне казалось, что именно там, на Магнитострое, я смогу стать поэтом и напишу стихи, нужные людям».

Вскоре по приезде Татьяничева оказывается на заседание известного всей стране литобъединения «Буксир», где знакомится с поэтами М. Люгариным и Б. Ручьевым. Руководитель объединения драматург Николай Смелянский влюбляется в нее практически с первого взгляда и делает все, чтобы Людмила оставила работу на комбинате и полностью перешла на литературные хлеба. Так она становится штатным сотрудником газеты «Магнитогорский рабочий» и литературного журнала «За Магнитострой литературы».

В ранних ее стихах звучит гордость просторами родной земли («Здесь раздолье веселым ветрам»), стремление открыть маленькому сыну красоту и величие цветущей земли («О сыне»), донести свое ощущение высоты, полета, движения к новым победам («Мой герой», «Орленок»). В эти годы начинают обозначаться черты лирической героини Татьяничевой: самоотверженность, сила и цельность чувств человека, вдохновенно строящего новую жизнь. Тогда же возникает и сквозная тема любви-испытания, обогащающей внутренний облик лирической героини даже в горькие минуты разочарований:

Я счастлива

Высоким горьким счастьем —

Неразделенной целостью любви…

Все, что ты отнял, любимый,

Мир возвратит мне сторицей!

Героине Татьяничевой чуждо чувство одиночества, отрешенности от окружающих ее людей; ради собственного деятельного участия в общей жизни, в общей борьбе за будущее она преодолевает личные испытания и потери, за что и воздастся ей сторицей. У нее свои представления о ценностях мира, тесно связанные с образом уральской земли, ее дореволюционного прошлого и военного настоящего. В годы Великой Отечественной войны мотив предельного самоотвержения укрепляется и разрастается, потому что он воплощает общенародные переживания и свершения, мобилизацию души защитников Родины. На чаше весов не личная обездоленность, утрата своего ребенка, друга, песенного дара, а потеря на поле битвы, полная отдача сил во фронтовом или трудовом подвиге. Но мера самоотречения не менее высока («Припасть к земле и плакать, плакать», «России»):

Прими мой дочерний поклон

За русскую речь, за молитвы

Суровых прабабок моих,

И даже за то, что средь битвы

Мой сын не остался в живых.

Ориентация на судьбу русской женщины далеких эпох возникает в стихотворении «Сказ» (1945). Прародительница-бабка завещает внучке горький опыт вдов, оплакивающих свое одиночество и как бы дающих будущим поколениям завет хранить верность погибшим:

Узнав, что друг в бою убит,

Подруга уходила в скит,

Чтобы в лесу, в глухом скиту

Оплакивать свою беду,

И чтоб любовь свою сберечь

От наважденья жарких встреч.

В «Сказе» Татьяничевой главным становится образ нового времени, советской женщины, преодолевшей трудности войны, умеющей «…сильной быть, В далекий скит не уходя, Трудиться, петь, детей растить И за себя И за тебя …». Но неизбывная боль прощания с любовью, счастьем, безысходного ожидания проходит трагической темой в отдельных стихах Татьяничевой («Вдова»).

В трудные военные годы формируются взгляды Татьяничевой на искусство, творческое ремесло. В них многое заставляет вспомнить об опыте Ахматовой: стремление отдать песне полученные в тяжких личных испытаниях мужество, знания, ощущение боли рождения крылатого слова и одновременно спасительность служения ему. По сравнению с обобщениями «Белой стаи», у Татьяничевой, отдающей свою Музу воюющей Родине, все звучит суровей, даже трагичнее, но и оптимистичнее:

Тебя я буду вновь и вновь

Лепить из слов и петь.

Будь неподкупна, как любовь

Идущего на смерть.

В стихотворении «Я стою под всевидящим небом» молодая поэтесса, не прося любви, признания, славы, определяет для себя

. . . тяжелый и длительный путь,

Только б слово, поющее слово

Сладкой болью проникло мне в грудь.

Любое потрясение вызывает у автора страх потерять Песню. Но даже «безглазая мокрая тьма», «горестная страда» не пугают крылатую. Песня оборачивается дарующей душевную радость, возрождение.

Стремление проникнуть в закономерности времени, жизни в целом через призму ищущей, предельно самоотверженной женской души привело Татьяничеву к освоению поэтики, вполне сопоставимой с ахматовской. Конечно, речь здесь не о силе художнических открытий (не случайно справедливо утвердилось понятие «ахматовской школы») и не о степени поэтического дара (в этом смысле вряд ли можно поставить с Ахматовой кого-нибудь из ее или наших современниц), а о некоторых сходных особенностях их лирики. Среди них: разные формы «самоиспепеляющей» исповеди, способность идти от частного, даже интимного признания к широким обобщениям, внешняя простота детали, сдержанность жеста, движения, бытовая конкретность образа при «мыслеемкости» каждой строки, наконец, динамика нарастания к финалу стихотворения (вплоть до «открытых» концовок) смысловой нагрузки. Разумеется, по отношению к раннему творчеству Татьяничевой можно говорить лишь о тенденциях развития такого мастерства. Но уже здесь радуют такие строки:

Когда войдешь ты в комнату мою,

Огнем великой битвы опаленный,

Не зарыдаю я, не запою,

Не закричу, не брошусь исступленно.

Я даже слов, возможно, не найду,

Заветных слов, что берегла годами,

А лишь, как на присяге, припаду

К руке твоей горячими губами.

Все вышеуказанные черты поэзии Татьяничевой 1930—40-х годов созревали не без серьезных упущений, содержательно-структурных огрехов. Немало здесь было прямого подражательства, заимствования красок, конструкций: образов «суровой обители любви», «горячего бреда», «горького песенного бреда», «голодной печали», деталей: «трепет губ», «рот, не знающий признаний», «глиняный божок». Более того, ощущалась примесь нехарактерных для Татьяничевой «смиренных интонаций» —

Страданьем омой мою душу, печалью меня успокой,

Пресветлым и ласковым ликом склонись надо мною, о, мать,

— невыразительность откровенно зависимого от первоисточника строя мысли. Думается, однако, что приобщение к классическим традициям через освоение художественной культуры Ахматовой в любом случае плодотворно.

Не секрет, что большинство стихов ее магнитогорского десятилетия были репортажами со строительной площадки металлургического комбината, но рядом с ними рождались проникновенные лирические строки, понятные и близкие широкому читателю. Их образный строй достаточно прост и прозрачен, практически без подтекста, без стилевых и мелодических изысков, ведь чтобы преодолеть ужас войны и репрессий, народу нужен был не выхолощенный идеологический звон, а открытое и прямое, утверждающее некий высший смысл и при этом глубоко искреннее поэтическое слово. Такое слово несли поэты Я. Смеляков, В. Федоров, О. Берггольц и Л. Татьяничева.

Между тем снова наступало тревожное время: сначала в Челябинске, а потом и Москве в адрес Татьяничевой прозвучали обвинения в «безыдейности и аполитичности». В 1946 году в Свердловске вышла книга её стихов с названием «Лирика», из пятитысячного тиража которой уцелело всего несколько экземпляров — остальные были уничтожены. Это было начало новой волны репрессий против писателей, и за лирические стихи можно было поплатиться. Татьяничеву обвинили в «ахматовщине», в том, что она слишком много внимания уделяет личным чувствам, пусть даже и материнским, и мало — «главному чувству советского человека» — любви к Родине. Поэтесса не стала рисковать своей семьей, мужем и двумя сыновьями, — и глубоко лирические интонации в ее творчестве закрылись надолго. Постановление ЦК ВКП(б) 1946 года «О журналах «Звезда» и «Ленинград» ее как бы выпрямило. Теперь она писала только правильные с идеологической точки зрения стихи. Татьяничева сделала все, чтобы «воспевать конкретный трудовой процесс». Декларировала, что область Личного Счастья не имеет границ, и, скорее всего, сама верила в это. Ее стихи тех лет – тоже документ эпохи.

Советский период истории литературы сформировал вполне узнаваемый лирический тип, который практически полностью обусловлен своим временем. Он становится понятен только тогда, когда мы соотносим его с породившей его эпохой. Как показывает практика, углубляясь в лирическую стихию, поэт неизбежно уходит от широкой аудитории читателей к узкому кругу ценителей, и открытия его становятся достоянием немногих. Но, оставаясь востребованным и нужным именно для широкого круга, он вынужден гасить, приглушать бьющий в душе лирический ключ, наступать «на горло собственной песне» — и это тоже не проходит бесследно. Большой поэт всегда рождается в ответ на глубокую потребность своего века и всем творчеством, всей судьбой стремится оправдать эту необходимость. Судьба и творчество Людмилы Татьяничевой — одно из подтверждений этой далеко не новой мысли.

Много сил Татьяничева отдает общественной работе: до 1965 года она руководит Челябинской писательской организацией, дает путевку в литературу многим челябинским поэтам – Константину Скворцову, Валентину Сорокину, Вячеславу Богданову. С 1965 года Татьяничева в Москве. Штатная работа в аппарате Союза писателей РСФСР требует от нее огромного напряжения: вопросы национальных литератур, работа с молодыми авторами, организационная текучка… «Почему вы не пишете стихов о любви?» – спросили ее однажды. «Не пишется на эту злосчастную тему. Нужно очень хорошо писать, чтоб душу обжигало. Или уж не браться».

В собственно лирическом плане одной из самых «татьяничевских» тем была и остается поэтизации самоотверженного материнского чувства. Разнообразна гамма переживаний в этих стихах: древнее, как мир, таинство рождения, одухотворяющее женщину («Мадонна»), боль матерей, потерявших своих детей на военных дорогах («Красный клен у окна»), законная гордость и вместе с тем тревога за взрослых сыновей («Тревога»). Но над всем главенствует всепоглощающая материнская любовь:

Одни грустят о первых соловьях:

О, как они самозабвенно пели!

А мне всю жизнь грустить о сыновьях,

Так безмятежно спавших в колыбели…

И не устанет сердце вспоминать

О той поре, прекрасной и мгновенной,

Когда бывает для ребенка мать

Землей и солнцем,

Целою вселенной.

Эта тема развивается от взволнованно-тонкой нюансировки в передаче конкретно-эмоциональных состояний лирической героини («Спящий ребенок», «Ты болен, мой сокол») к обобщениям нравственно-эстетического порядка («Мадонна»):

Наперекор изменчивой молве

Художники прославили в веках

Не девушку с венком на голове,

А женщину с младенцем на руках.

Девичья красота незавершенна:

В ней нет еще душевной глубины.

Родив дитя, рождается мадонна.

В ее чертах – миры отражены.

Раздумчивые интонации медитаций, неторопливый и пристальный авторский взгляд вглубь своей души и в сущностные проявления мира оказались более органичными для Татьяничевой, дали воистину удачные произведения уже во второй половине 1950-х годов: «Еще легко ступают ноги», «Длиннее дни. Прозрачней дали», «Совсем как в юности, тревожит» и другие. Жизнеутверждающие настроения получали философско-нравственное обогащение:

Совсем как в юности, тревожит

Меня простор родных полей.

И день, что мной еще не прожит,

Мне дня минувшего милей.

Не потому ль, что в час рассвета

Лучами кажутся пути,

Что песня лучшая не спета

И жизнь, как прежде, впереди?

Татьяничева делает акцент на обновлении путей жизни, образ песни становится проводником мысли о бесконечных возможностях будущего, волнующих его загадках и перспективах. Эта мысль в ее соотнесенности с образом заново открываемых «родных полей» дает совершенно самостоятельное звучание известному мотиву.

В ряде стихотворений Татьяничевой той же поры мастерски донесено ощущение быстротечности бытия, сомнения в достигнутости идеалов. По ходу таких раздумий своеобразно обогащается тема поэта и поэзии как мучительного, испепеляющего труда, тяготения к совершенству. Эти стихи отличает особый по чистоте пропорций, плавности переходов, пастельности красок колорит. Усложненность философско-эстетического поиска оттачивает поэтическую форму лирики Татьяничевой:

Труднее пишется с годами.

Никак себе не угодишь.

Над испещренными листами

Порою до светла сидишь.

Не то. Не так. И вновь черкаешь.

И снова льнет к перу рука...

Усеченные конструкции внутри предпоследней строки, создающие иллюзию прерывистого от волнения дыхания, анафора на стыке строк, наконец, говорящая и экономная деталь (испещренные, исчерканные листы) придают эмоциональную насыщенность размышлению Татьяничевой о поэтическом мастерстве, все более самокритичному, а главное, теснее соотнесенному с идеей назначения человека на земле, с понятием счастья труда.

В образной системе поздней Татьяничевой происходят существенные изменения, подготовленные всем предшествующим ее развитием. Показательны самые названия последних книг: «У рассвета сосны розовы» (1977), «Хвойный мед» (1978), «Калитка в лес осенний» (1979). Поэтесса поднимается до «свежести слов и чувства простоты». Стих возникает так же естественно, легко, всегда неожиданно, как олененок на заснеженном поле («Мой олененок»). Устойчивое сравнение-метафора «слово-птица», столь знакомое по ранней поэзии Ахматовой, рождает целый поток неповторимых аналогий в лирике Татьяничевой: строка — труженица-пчела или добрый Конек-Горбунок, рифмы — чайки, ритмы — волны, стихи — колосья, нежно и упорно взращиваемые на ниве сердца. Рождение слова, стиха получает у Татьяничевой разные метафорические решения: прорастающие в сердце зерна, рождающееся в сотах янтарное чудо, но чаще других — огненное, и даже «колдовское»: «Из лучей, Из запевок, Из трав В звонком тигле На сильном огне Выплавляю особенный сплав», «Лучей осенних собираю хворост, Чтобы высокий Распалить костер».

Он разжигается на сердце, как на бересте обычный огонь; поленьями служат надежды, радость, горе, сомненье. Когда пламя очистится от дыма, легко, неотвратимо «узлами рифм завяжутся слова» («Береста»).

Вторая половина 1960-х – 1970-е годы становятся порой ее творческого расцвета: за 15 лет поэтесса выпустила 25 сборников стихов и прозы, в 1971 году за книгу стихотворений «Зорянка» получила Государственную литературную премию имени Горького. Однако лирическая глубина стихов по-прежнему остается закрытой, стихи о любви — камертон истинной поэзии — вновь появляются только в последней книге «Калитка в лес осенний» (1979). В период работы над сборниками «Десять ступеней» и «Магнитогорские пальмы» (1980) поэтесса была уже тяжело больна. Очень горько, но именно в последний год жизни она возвращается к теме любви как самой верной, постоянной силе, основе жизни. Поэт В. Сорокин рассказывает, как в телефонном разговоре из больницы она обещала, что если выберется, то навсегда сбросит с себя сковывающий ее панцирь запретов и самоограничений. Слишком дорогой ценой поэтесса закрыла для себя тему любви.

В поздних стихах Татьяничевой лирическая стихия получила новое воплощение. Во многом тому способствовали проникновенно зазвучавшие «осенние» мотивы, связанные с подведением итогов собственной жизни, с постижением смысла человеческого существования. В стихах 1970-х годов продолжают встречаться отдельные реминисценции из Ахматовой, указывающие на своеобразное восприятие творческой эстафеты старшего поколения: у Ахматовой — «И сосен розовое тело В закатный час обнажено» («Земля, хотя и не родная»), у Татьяничевой — «У рассвета сосны розовы, А у вечера — красны» («У рассвета сосны розовы»); у Ахматовой — «И из чьих-то приплывшая снов И почти затонувшая лодка» («Мартовская элегия»), у Татьяничевой — «И лодка, влекомая к темному дну, Всплывает! — Назло всем погибельным снам» («Мне снилось»).

Тем не менее, Татьяничева вкладывает в эти образы свое, порой полемически направленное к источнику содержание. Она отнюдь не стремится оспорить достижения Ахматовой, просто теперь поэтесса располагает системой глубоко продуманных взглядов, все ее поэтические стремления реализуются в русле определившегося, зрелого отношения к жизни, которому только помогают проявиться запавшие в сердце чужие созвучия.

Незадолго до своей смерти Татьяничева скажет об Ахматовой: «Ее творчество ВСЕГДА (шрифтовое выделение автора письма – Т.М.) было дорого для меня глубиной и мыслеемкостью строки, ясностью и благородством формы, удивительным чувством меры и силой гражданственности в ее вершинных стихах». Не повторяя своего Учителя в искусстве, Татьяничева запечатлела в лирике, особенно последних лет, целый пласт собственных впечатляющих наблюдений и обобщений. Их можно проследить в ряде тем — исторической памяти, Родины, судьбы русской женщины и т. д. Может быть, наиболее наглядно — в решении вечной проблемы жизни и смерти.

Нельзя сказать, что мотив смерти определяет настроение последних стихов Татьяничевой. До последнего часа столкновение с «черным айсбергом Смерти» ей кажется преодолимым («Год кочую на раненой льдине»), а более всего заботит боль близких, чувство утраты, переживаемое детьми и влюбленными («Смерть стопроцентна на земле»). Шестым апреля 1980 года (за три дня до смерти) датировано стихотворение «Профиль», посвященное любимому мужу – Н.Д. Смелянскому:

На срезах скал

Гроза резцом нагим

Мой профиль отчеканит.

Кем буду для тебя,

Когда меня не станет…

О, лишь не одиночеством

Твоим!

Благородны и глубоко человечны душевные движения, отразившиеся в поздней лирике Татьяничевой. Она не только не драматизирует, но даже пытается снять трагическую мантию с темы смерти: «Когда же я выроню стремя, Во мне остановится время, Как стрелки на старых часах», или: «Помахав на прощанье Случайным прохожим, Я с былинкой уйду В невесомой руке». Тут, казалось бы, и намечается точка соприкосновения с Ахматовой. Вспомним ее признание: «И кажется такой нетрудной, Белея в чаще изумрудной, Дорога не скажу куда». И все-таки разность установок еще более ощутима. Ахматова являет таинство неведомого. Татьяничева стремится донести страшное противоречие между вечным движением жизни и неестественным для человека покоем, остановкой времени. Кроме того, благородная сдержанность достигается Татьяничевой ценой невероятного напряжения душевных и физических сил, и она умеет на высокой ноте протеста против темных сил страдания донести это состояние: «Как трудно крови Течь, Как больно крови Стыть»;

И, лишь когда нагрянула беда

И обнажилась бездна

Предо мной,

Я крикнула:

— Мне рано в никуда,

Еще не завершен мой путь земной!

Эти и другие стихи, взрывные, щемящие, лишены и следа просветленности, как, скажем, исполненные почти неземного величия духа и мудрой самоиронии ахматовские «Приморский сонет» или «Без названья». В лирике Татьяничевой, напротив, необычайно усиливается драматизм волевого напряжения, яростной борьбы со смертью, борьбы, в которой последний глоток воздуха отдается «Слову-Песне», оказавшейся способной наперекор всему пробудить всплеск жизни. Именно ее бурной красоте, активной энергии поет свой гимн Татьяничева:

Мне снилось,

Что лодка уходит ко дну

Кратчайшей

Из всех моих прежних дорог.

Что слов остается —

На песню одну,

А воздуха —

Лишь на единый глоток.

Последний глоток

Отдаю я словам, —

И лодка, влекомая к темному дну,

Всплывает! —

Назло всем погибельным снам,

Тяжелым ребром разрезая волну.

Популярность стихов Татьяничевой поистине всенародна, некоторые ее строки стали хрестоматийными. В сочинениях старшеклассников и сегодня часто цитируется: «В Урале Русь отражена». У такой хрестоматийности есть и своя оборотная сторона: популярные строки как бы заслоняют остальное творчество поэта. Повторение ставших общим местом утверждений – «певец Урала», «певица Рифея» – невольно как бы сводит творчество Татьяничевой к одной теме, представляет ее читателю как местного поэта. А это неверно и несправедливо. В лучших своих произведениях Татьяничева достигла подлинных высот поэтического мастерства. Лаконичность, концентрированность мысли, преобладание морально-этической проблематики делают ее лирические миниатюры ярким явлением, значимым вкладом в поэтическую культуру семидесятых годов двадцатого века.

Татьяна МАРКОВА

Комментарии
Комментариев пока нет