Новости

Таким образом, 76-летняя пенсионерка оплатила «налог» за обещанную денежную компенсацию.

Судебные приставы согласны вернуть хозяйке «Мерседес» только в обмен на оплату долгов.

В Москве боксер-профессионал Денис Лебедев госпитализирован с тяжелыми травмами.

По версии следствия, мужчина задушил приятельницу после того, как она отказалась дать ему денег на бутылку.

ММК возглавил рейтинг энергоэффективных компаний Челябинской области.

Йохан Гроуен: «Мы рады иметь такого организатора, как Россия».

Французская легковушка, в свою очередь, врезалась в стоявшую впереди «Тойоту».

Минимущества Челябинской области провело аукционы на право добычи полезных ископаемых.

Напряженность на рынке труда сохраняется.

Loading...

Loading...




Реклама от YouDo
Свежий номер
newspaper
Заслужил ли глава "Почты России" премию в 95 млн рублей?






Результаты опроса

Лев Аннинский: "В человеке заложено ровно столько сил, чтобы себя преодолеть"

06.06.2012
Профессия известного литературного критика полностью совпадает с его увлечением

Не ошибусь, если предположу, что нет в России человека, прочитавшего больше, чем Лев АННИНСКИЙ. Известный литературный критик в жизни «ловко устроился», чего и нам желает - его профессия полностью совпадает с его увлечением. Страсть к книге стала работой, а значит, сладкой, возвышенной мукой.

Аннинский читает в день часов шесть-семь. Бывает, больше. Читает очень вдумчиво, с карандашом в руках, делая пометки на полях книги. А почитав, еще часика три-четыре пишет. Его домашней библиотеке завидуют коллеги-литераторы, писатели с именем. «Из-за книг негде жить», - сетует Аннинский. Здесь он (впрочем, единственный раз) неточен, ибо Аннинский и книга живут друг для друга. Они друг в друге растворены. У них единая кровеносная и нервная система.

- Лично ваши, Лев Александрович, критерии оценки литературы?

- Я читаю и слушаю, что во мне происходит. Когда-то Бежин обо мне писал, как о критике, что я пускаю себя как простодушного читателя, как собачку на веревочке, следом иду как хозяин этой собачки и слушаю, что происходит с собачкой. То есть внутри меня живет простодушнейший читатель. Простодушнейший.

Это двойное самонаблюдение у меня в природе. Читаю текст и соображаю: ему (то есть мне) скучно. Ага! То ли текст не тот, то ли я не дорос. Начинается анализ ситуации: почему данный текст мне в данной ситуации скучен? Или безумно интересен? Анализирую: что захватывает? Иногда сюжет. Иногда сюжет дико раздражает. Если я понимаю, что меня сюжетом развлекают, я его бросаю немедленно. Когда я понимаю, что меняется мое простодушное «Я», это самый замечательный случай. Плохо написанный текст может быть таким же выразительным, как и хорошо написанный текст.

Я занимался Николаем Островским, который сочинил плохо написанный текст, но в этом плохо написанном тексте выразил больше, чем очень многие блестящие литераторы, написавшие хорошие тексты параллельно. Потому что Николай Островский открыл новую реальность.

Достоевского когда-то упрекали, что «Преступление и наказние» - это желтый полицейский роман. То есть его упрекали в том, что это плохо написанный текст. Оказывается, что Тургенев, который писал фразы лучше, чем Достоевский и Толстой, не открыл того, что открыли они.

- Вечный вопрос, Лев Александрович, личность писателя и его творчество. В творчестве писатель щедрее, чем в жизни? Благороднее? Трогательнее? Давайте проиллюстрируем мои догадки на каком-нибудь конкретном примере...

- На Евтушенко хотите? Я его перечитал сейчас всего...

- Давайте…

- Вы берете его текст и видите дикое количество стихов, которые склепаны наскоро, чтобы поучаствовать в каком-то политическом спектакле. Очень много рационально рассчитанного. И очень много иррационально просчитанного - он все-таки опытный человек. Это такой ворох хорошего и плохого, это такая смесь притворства, искренности, кокетства... Я начинаю из стихов (и плохих, и хороших) строить модель. Соображать, что за судьба их породила.

Я отлично знаю, что это был за мальчик со станции Зима. И что это был потом за коммивояжер молодой злости. И что это потом стал за мэтр либеральный. И что это сейчас за полуэмигрант и непонятно что... Я это уже знаю, а если бы я этого и не знал, я бы из стихов это понял.

Я понимаю, что эта личность, этот мальчик со станции Зима - порождение невероятных смесей: немецкая, прошедшая через Латвию, кровь, - с одной стороны, украинская - с другой. Потом в Сибири все перемешалось. Два деда в ссылке... Все настолько точно моделирует историю советского периода, что возникает это существо, мальчик со станции Зима. Молодое, ломкое, быстрое... И идет этот мальчик и поет: «Граждане, послушайте меня...»

В 1949 году Евтушенко напечатал свои первые стихи. Представьте. Все ощетинены ненавистью, только что была война, ищут классовых врагов. Всякая попытка говорить с людьми по-доброму - это вызов. Нарушение табу. Разоружение перед противником. Заискивание перед классовым врагом. Ощетинились пулеметы с обеих сторон, вот-вот продолжится мировая война, а тут идет этот юродивый, этот мальчик с шарманочкой: «Граждане, послушайте меня...» И всех любит, и со всеми заговаривает.

То он про Сталина пишет, то про советский спорт, то про свадьбы в дни военные... «Мне страшно, мне не пляшется, но не плясать нельзя...»

Невольник. И это тот же самый юродивый, который боится каждую минуту если не выстрела, то оплеухи. И этих оплеух Евтушенко дождался... Эти стихи для меня - строительный материал его судьбы, и уже не судьбы индивида, потому что судьба индивида довольно противная. (Сколько он там с бабами переспал - все в стихах). Это душа. Любвеобильная, добрая, сотканная в противовес всему. Добрые в то время были не нужны. Вся страна была построена на ненависти. И войну выиграла ненавистью. И 20 миллионов положить можно было, только ненавидя того, кто тебя истребляет.

И вдруг появляется отпрыск своего времени, который всех любит. И Евтушенко начали шпынять. Это оказалось великолепно, потому что все остались в дураках, а он - в умных. И он стал эту роль играть. И в стихах это все видно. Я ему и в глаза могу это сказать, но это неприятно. Мне знакомство с ним просто мешало. Масса ненужного сора мешала мне видеть ту историю, которую я в нем чувствовал.

Я каждого поэта так читал. Так же читал Рождественского. Так же - Владимира Соколова, великого русского поэта. Рождественский - поэт потрясающей силы, великолепны его предсмертные стихи...

- Лев Александрович, что надо прочесть за жизнь нормальному человеку, чтобы чувствовать себя таковым?

- Надо вовремя прочесть Евангелие. Во-вре-мя! Я очень поздно прочел. Сначала я прочел много о Евангелии, когда читал русских философов. Надо было бы прочесть Евангелие еще в детстве, как сказочку, в которую надо поверить. Я понял, что это великое произведение человеческого духа.

За тысячелетиями отобранными текстами стоит читательский миф. Вы читаете и думаете: Боже, сколько там всего намешано. Но если вы уже подготовлены, вы вычлените для себя близкое вам. Это святой, сакральный текст. Верите вы в это или нет, не важно. Ну Бога нет, но что-то все равно же есть, как Толстой сказал. Эти тексты носят сакральный смысл, потому что они намолены. Когда вы их читаете, на вас глядят века. И в Коране намоленные тексты.

Человеку надо приобщиться к какому-то мифу. Я приобщился к христианству, хотя хорошо понимаю мусульман, которые боятся потерять эту культуру. Великие религии должны мирно сосуществовать. Дай Бог, чтобы не было соперничества. Иначе - гроб. Конец. Вот такого рода тексты должны быть прочитаны вовремя, а если не вовремя, так все равно должны быть прочитаны.

- Можно всю жизнь прожить и не почувствовать потребности прочитать Евангелие или Коран...

- Можно прожить и ни одной буквы не прочесть. Но мы же говорим о тех, в ком есть какая-то смутная жажда. Смутная жажда справедливости, смутная жажда предчувствия того, что за этими видимыми вещами существует то, что мы понять не можем. Вы идете по улице и видите, что проложили асфальт. Его намостили в прошлом году. А до этого что было? Была колея. А до этого что? Кто-то по степи проскакал. А до этого что? А почему этот всадник прискакал в эту степь? И вы начнете углубляться и увидите, что там бесконечность, бездна... И зададитесь вопросом: откуда это все? И как только вы зададите себе этот вопрос, надо сразу идти к мифам и признаваться себе: «Я верю во все, что вы мне насочиняли». Рано или поздно человек все равно придет к этому тексту. Или ему помогут его найти.

- Прочли Евангелие. Что дальше?

- Потом надо читать свою национальную классику. Если я чувствую, что я человек русской культуры, я обязан читать свою национальную классику. Надо знать всю эту красную цепочку, эту ниточку, по ней надо пройти: Пушкин-Лермонтов-Тютчев-Некрасов-Фет-Маяковский-Пастернак-Ахматова-Цветаева-Владимир Соколов... Можно брать плотнее эту нить. «Слово о полку Игореве» надо послушать.

Свой национальный код надо знать. Надо знать, как погибла Анна Каренина. И знать, почему она погибла. Великого писателя можно разматывать так же бесконечно, как и Евангелие.

У меня сейчас проблема. Мне стало скучно читать художественную литературу. Во-первых, потому, что то, что мы называем новейшей постмодернистской литературой, построено на рабской зависимости от того, что постмодернизм ненавидит. А ненавидит он соцреализм, ненавидит классику. Постмодернисты рабски зависимы от этой ненависти, они все это разрушают. Я понимаю, как они это делают. Понимаю, почему - от отчаяния. Это мои дети. Я их люблю, жалею. Но я не могу это бесконечно читать.

Сейчас в поэзии много талантливых людей, которые пишут пустоту реальности: смерть Бога, отсутствие божества, ярость, отчаяние, злость... Провинциалы злятся на Москву, патриоты - на антипатриотов...

- Кто из современных поэтов, по-вашему, талантлив?

- Я назвал вам одного, он ушел из жизни - Владимир Соколов. Кузнецов очень яркий поэт. Олег Чухонцев. Тот же Евтушенко. При том, что каждый второй его стих хочется отрясти.

- А из прозаиков?

- Ближе всего мне Георгий Владимов, хотя я с ним спорю. Нельзя Россией жертвовать ни ради чего. Владимов ей пожертвовал ради того, что считает святым. То, что он считает святым, все равно без России не осуществилось бы, а он думал, что осуществится. Маканин очень интересен. Потрясающих открытий сейчас нет, потому что я не включен в то обновление, которое мне предлагают.

- Мы ждали, что перестройка откроет шлюзы и хлынет все талантливое, ранее запрещенное...

- Хлынуло, но не оказало такого действия, которого ждали. Все, что хлынуло, я давно прочел в самиздате: Платонова, Булгакова, Пастернака, Бердяева... Они у меня в пальцах, я их ночами перепечатывал... Ничто так не усваивается, как текст, перепечатанный ночью.

Когда все хлынуло тиражом в тысячи экземпляров, это было приятно, но не было свежести ощущения. Свеж был Рыбаков в какой-то момент, и я могу понять, почему: он выявил технологию сыска. Хорошо описана психология Сталина, в этом есть элемент шекспировского начала... Но это уже ничего не перевернуло.

Я думал: вот хлынут тексты - развяжутся языки - начнется саморегуляция. Поскольку я коммунистического воспитания, я идеализирую человека. Я думаю, что человек вообще-то больше ангел, чем бес. А если он бес, то он это понимает, искореняет из себя беса. У меня отец за это погиб.

Я был уверен, что если развязать языки, человек просветлеет уже от того, что он все скажет. Но теперь я вижу, что шахтеру в шахте все равно тяжело и что от этого «тяжело» он будет готов на что угодно. Работа человеческая на 90 процентов страшна. И человек на 90 процентов вынужден быть зверем. Это неискоренимо. Все системы воспитания пытались справиться с этой природой человека, а справиться с ней невозможно. Можно только смягчить.

И когда это стало ясно, стало грустно. Потому что из демократии идет столько же вони, сколько шло из тоталитаризма. Но при тоталитаризме вонь была канализирована. Мы знали: ах, тут слишком одеколоном пахнет, давайте теперь вонь раскроем. Раскрыли. Все смешалось и все стало вонять.

Ничего в природе человека не изменилось, просто повернулось другими сторонами. Зверь мелкий стал, войны стали мелкими, подлость мелкая... Донос никто не пишет, а если и пишет, то его никто не читает. А раньше подлость была демоническая, крупная. Написал донос - тебя расстреляли. Сейчас легче, конечно.

- Где выход, Лев Александрович?

- В человеке заложено ровно столько сил, сколько нужно, чтобы можно было все это преодолеть. Общего выхода не будет. То, что вы спросили, - иллюзия коммунистического умосостояния. Когда можно найти какую-то ситуацию, при которой все проблемы разрешатся. А такой ситуации не будет. Природа человека не изменится. И выход надо будет искать каждую секунду.

Беседовал Сергей Рыков

Комментарии
Комментариев пока нет